На следующий день, когда мы ехали домой, я увидел одинокого молодого бизона – почти годовалого. Он стоял унылый, заброшенный, на клочке земли над рекой, поросшем райграсом. Я застрелил его и снял шкуру целиком, с рогами и копытами. Позже Женщина Кроу выдубила ее и украсила внутреннюю сторону яркой вышивкой из игл дикобраза. Это был мой последний бизон. Во второй половине дня мы спугнули стадо голов в семьдесят пять, которое подошло к замерзшей реке в поисках воды. Животные ринулись через долину и вверх по склону в прерии – последнее стадо бизонов, которое видели мы с Нэтаки.
Моя маленькая жена и я уже давно тосковали по дому. Хотя мы любили великую реку, ее прелестную долину и фантастические пустоши, но не любили народ, обитавший здесь. Мы с Нэтаки постоянно мечтали о нашем доме на реке Марайас; и вот однажды майским утром мы сели на борт первого же парохода, отходившего в эту навигацию в Бентон, а оттуда – в форт Конрад. Так мы с Нэтаки навсегда распрощались с жизнью в прериях, с охотой на бизонов и торговлей с индейцами.
Скоро за нами последовал и Ягода, оставив вместо себя в лавке человека. Торговый пункт просуществовал – в убыток – еще год, закупив всего триста шкур, главным образом самцов бизонов, в последнюю зиму 1882–1883 годов.
Летние дни текли безмятежно. Мать Ягоды и Женщина Кроу развели небольшой огород в том месте, где соединяются Драй-Форк и Марайас, и поливали его водой, которую носили с реки. Их маис, тыквы и бобы – все, что местные жители выращивали задолго до того, как Колумб впервые увидел Америку, – росли буйно. Старухи соорудили укрытие у самого огорода – крышу из веток кустарника на четырех столбах. Здесь мы с Нэтаки провели много приятных послеобеденных часов, слушая рассказы и песни пожилых женщин. Ранней весной Ягода опять вспахал землю плугами на быках и засеял долину овсом и пшеницей. Как ни странно, хотя год снова выдался засушливый, посевы поднялись и созрели. Мы убрали и сложили хлеб в скирды, но продать урожай нам не удалось: свиньи подрывали скирды, скот и лошади вырывались из загона и топтали их, в итоге все пошло прахом. Фермеры мы были никуда не годные.
Все лето время от времени к нам приходили пикуни и рассказывали душераздирающие истории о том, что творится в резервации, на территории агентства. Недельного рациона, говорили они, хватает на один день. Никакой дичи нет. Агент не дает ничего. Пикуни, жившие около нас и вдоль реки, с трудом добывали охотой оленей и антилоп, чтобы хоть как‐то прожить, но оставшиеся в резервации страдали от недоедания. Там жили те, кто не мог уйти: у многих не было лошадей, поскольку они или подыхали от кожной болезни, распространившейся по табунам, или их пришлось продать торговцам, чтобы купить провизию.
В октябре мы с Нэтаки отправились в агентство, чтобы посмотреть, как обстоят дела. В сумерки мы приехали в главный лагерь, расположенный у забора управления агентства, ниже по реке. На ночь мы остановились у старого вождя – Палаточного Шеста.
– Оставь нашу провизию в сумках на седлах, – предложил я Нэтаки, – посмотрим, что они едят.
Старик и его жены приняли нас сердечно.
– Живо, – приказал вождь женщинам, – приготовьте еду для наших друзей. Они, должно быть, проголодались за время долгой поездки.
Палаточный Шест говорил так, будто в палатке полно провизии, радостно улыбался и потирал руки, разговаривая с нами. Но жены его не улыбались и не торопились. Они вынули из кожаной сумки три маленькие картофелины и поставили их вариться; из другой сумки появились две форели по четверть фунта весом, их тоже сварили. Немного спустя женщины поставили угощение перед нами.
– Это все, что у нас есть, – сказала одна из жен дрогнувшим голосом, смахивая слезы. – Больше нет ничего. Мы очень бедны.
Тут Палаточный Шест уже не смог сдержаться.
– Это правда, – заговорил он, запинаясь, – у нас ничего нет. Бизоны пропали. Великий Отец посылает нам мало пищи – ее хватает на один день. Мы голодаем. Конечно, бывает рыба – запрещенная богами, нечистая. Приходится все‐таки есть ее, но она не дает силы. Несомненно, нас ждет наказание за то, что мы питаемся рыбой. Видимо, боги покинули нас.
Нэтаки вышла и принесла наши продовольственные сумки; она передала женщинам три или четыре банки бобов, мясные консервы с маисом, сахар, кофе и муку. Как просветлели лица черноногих! Как они болтали и смеялись, когда готовили хороший обед и когда ели его! Нам доставляло удовольствие смотреть на них.
На другой день мы съездили в несколько лагерей. Положение всюду было такое же: не то чтобы настоящий голод, но очень близко к нему. Настолько близко, что у самых крепких мужчин и женщин заметны были признаки недоедания. Люди просили у меня помощи, и я раздал то, что привез с собой. Но, конечно, это была капля в море по сравнению с их нуждами. В одном из лагерей уже долгое время жила мать Нэтаки, которая ухаживала за больным родственником; незадолго до нашего приезда он умер. Мы забрали ее из этого голодного края и отправились обратно в форт.
