Поговорив с Ягодой, я решил написать подробный отчет обо всем, что видел в резервации, и послал эту статью для публикации в одну нью-йоркскую газету. Я хотел, чтобы американцы знали, как обращаются с их беспомощными подопечными, и надеялся, что найдутся добрые люди, которые займутся этим делом и позаботятся о пропитании индейцев, об их выживании. Мою статью не напечатали. Я подписался на эту газету и несколько месяцев после отправки рукописи заказным письмом регулярно просматривал печатные столбцы. Увы! Я не знал, как сильно политика влияет даже на такого мелкого чиновника, как агент Управления по делам индейцев. Я отослал свою статью в газету, которая служила главной опорой правительства. Конечно, там не захотели ее печатать, и я махнул рукой на эту затею. Мы с Ягодой даже советовали индейцам убить своего агента – может, хоть это заставит общество обратить внимание на их нужды. Но они боялись, помня о бойне, устроенной Бейкером. Теперь я понимаю, куда мне следовало отправить эту статью. Оттуда ее распространили бы по всей стране; но я был молод, легко терялся при неудаче, а положение в лагерях все ухудшалось и ухудшалось. В ту зиму от настоящего голода умерло немало индейцев.
Наступило лето. Агент выдал индейцам для посадки немного картофеля. Кое-кто действительно посадил его, но другие так изголодались, что съели выданные им корнеплоды. Ранней весной индейцы сдирали лубяной слой с сосен и тополей и выкапывали белый корень – клубни, напоминающие турнепс, – и ели. Затем наступил сезон рыбной ловли; индейцы начали ловить форель. Кое‐как прожили лето, и снова настала зима – голодная зима, зима смерти, как ее потом назвали. Все последующие события отсчитывались от нее. В своем ежегодном летнем отчете агент пространно писал о языческих обрядах племени, но мало говорил о его нуждах. Он писал о сотнях акров, засаженных картофелем и турнепсом, хотя индейцы посадили всего, может быть, пять акров. Агент даже не намекнул на приближающееся бедствие. В течение ряда лет в своих годичных отчетах он отмечал постоянный рост ресурсов племени: по-видимому, теперь он не собирался брать свои слова обратно и признаваться, что лгал с самого начала. Он уверял, что только благодаря его напряженным усилиям черноногие поднялись на нынешнюю ступень цивилизации, «но их приверженность к языческим обрядам чрезвычайно прискорбна».
Ранней осенью около пятидесяти палаток племени пришли к нашей ферме и остались у нас. Здесь еще было немного антилоп, но если охота оканчивалась неудачей, мы делились с черноногими своими запасами. Никто из пришедших осенью к форту не погиб. Но там, на территории агентства, в январе и феврале положение стало ужасным. Старик Почти Собака день за днем регистрировал смерть умерших от голода – по одному, по два, по три. Женщины толпились под окнами управления, протягивали агенту исхудалых, с обвисшей кожей детей и просили дать кружку муки, рису, бобов, маиса – чего угодно, лишь бы утолить голод. Агент отмахивался от них. «Уходите, – говорил он сердито, – уходите! Нет у меня ничего для вас». Разумеется, у него ничего не было. Отпущенные на черноногих 30 000 долларов исчезли – я догадываюсь куда. Часть получила клика, захватившая Управление по делам индейцев, остальное, за вычетом стоимости перевозки из расчета по 5 центов за фунт, ушло на покупку всякой ерунды. Индейцы нуждались в бобах и муке, но не получали их. В одном углу обнесенного забором участка управления агент держал около полусотни кур, а также несколько прирученных диких гусей и уток; их ежедневно обильно кормили маисом, доставленным из Сиу-Сити в форт Бентон на пароходе, а оттуда – сухопутным путем на расстояние свыше ста миль. Маис предназначался для индейцев и принадлежал правительству; по закону агент не имел права ни перекупать этот маис, ни использовать его каким бы то ни было образом для своих нужд. Тем не менее он щедро кормил им своих кур, а индейские матери стояли кругом и грустно смотрели на это, тайком подбирая отдельные зернышки. Каждый день умирали люди. Маиса завезли несколько тысяч фунтов, но он был нужен курам.
Сведения об этом дошли до нас только в феврале, когда к нам приехал Волчья Голова. Лошадь его находилась в таком ужасном состоянии, какого я никогда не видал. На ней местами еще сохранилось немного шерсти, но кожа на спине была вся в складках и местами сильно обморожена. «Там у нас, – сказал с грустью Волчья Голова, – мало лошадей лучше этой. Почти все табуны передохли». И он стал рассказывать нам о страданиях и смерти индейцев. Задолго до окончания его речи Нэтаки уже плакала; плакала и Женщина Кроу, единственный человек из нашего дома, тоже присутствовавший при этом. Они плакали и в то же время спешно разогревали еду и кофе, а потом поставили угощение на стол перед Волчьей Головой. Ни разу в жизни я не видел, чтобы еда исчезала с такой быстротой и такими огромными порциями. Через некоторое время я встал и убрал миски.
– Доешь остальное после, – сказал я.
