Я подскочила и молниеносно схватила бутылек, стоявший отдельно от всех остальных. Влад тоже метнулся к нему, но проиграл. Я держала в руке бутылочку с, пожалуй, самой красивой жидкостью из всех, и смотрела на него. Внезапно на лице Влада я прочитала не смущение, которое ожидала увидеть, а самую ехидную из его улыбок. Он тихонько засмеялся, пустил голову и покачал ею, словно я сделала что-то глупое, но забавное, а потом снова поднял на меня довольные, улыбающиеся глаза:
– Это, Валерия, вожделение.
Я метнула взгляд на баночку и поняла, что покраснела с головы до пят, а Влад, поднявшись со стула и медленно приближаясь ко мне, заговорил тихо и вкрадчиво:
– И, да, это мое вожделение. Так выглядит то, что я чувствую, когда думаю о тебе, как о женщине. Когда мечтаю прикоснуться к тебе, почувствовать запах твоих волос, ощутить тепло твоего тела, услышать твое частое дыхание прямо над своим ухом… – он подошел ко мне и обнял меня. – Но все это я могу показать тебе и безо всяких кристаллов, только разреши…
Я резко отшатнулась от него. Влад и не пытался меня удержать, и я легко выскользнула из его рук. Резким движением я поставила бутылёк на стол, словно он обжег мне руку, и уставилась в пол невидящими глазами. Влад тяжело вздохнул, сел на табурет и тихо спросил:
– Господи, Лера, когда мы начнем общаться, как нормальные, взрослые люди?
Я пожала плечами и помотала головой, не в силах сказать ни слова. Почему-то ничего во мне не проснулось, кроме стыда. И это было настолько странным, насколько это вообще возможно. Он мне нравится. Как мужчина. Мне уже давно не шестнадцать и даже не восемнадцать, и тем не менее, все что он делает, либо оставляет меня равнодушной, либо, как сейчас, рождает единственное желание – провалиться сквозь землю. Что же со мной? Долго еще я буду вести себя, как полная идиотка? Сколько я буду отталкивать от себя все живое, а самое главное – ради чего?
– Прости меня, я… – тихо прошептала я, не зная, что и сказать…
Но вдруг прорвало дамбу, и я залилась словами, словно слезами, вытаскивая из себя все, что было внутри меня. Я говорила о черной дыре внутри и о том, что ничего не могу чувствовать, ничего не могу воспринимать. Что душа моя, как радиоактивная воронка, в которой выжженная земля и на миллионы километров только безжизненные комья грязи, в которых ничего не растет. А если и растет, то изуродованное, исковерканное, превращенное радиацией в нечто совершенно неузнаваемое, что нельзя давать никому, потому как это несет лишь вред и погибель. Призналась, что Никто и то, что он показал мне, сделало из меня калеку, и что до сих пор я не могу найти что-то, что могло бы заменить мне космос, что дало бы хоть сотую долю того, что я узнала, увидела тогда. Это было настолько сильным и неповторимым, что все остальное на этом фоне кажется безвкусным, пресным, как вата. Рассказала, что единственная подруга, что была у меня, перестала общаться со мной полгода назад, и я отнеслась к этому с облегчением. И как я ненавижу себя за это, но даже ненависть моя – поломанная, исковерканная и еле живая.
Влад слушал меня молча, нахмурив брови и сжав губы в полоску. Он злился, но не на меня. Он злился, но старался понять. Он слушал и слышал меня, понимая, что крик о помощи бросают не просто так, а потому что уже нет сил справляться в одиночку.
Когда я замолчала, он потянулся ко мне, взял меня за руку и притянул к себе. Обнял меня, на этот раз просто так, без интимного подтекста. Как друг. Я тоже обняла его и благодарно замолчала. Слушая дыхание друг друга, мы успокаивались. Наконец, он сказал:
– Мы что-нибудь придумаем, Лерка. Что-нибудь сочиним. Исправим тебя, будешь как новая.
Я засмеялась. Он – тоже.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я отодвинулась и посмотрела ему в глаза.
– Спасибо.
– За что? Еще не за что.
– Да хотя бы за обещание. Иногда надежда бывает совершенно необходима, даже если и ничего не получится.
– Все получится. Отставить пессимизм.
Я засмеялась снова:
– Есть оставить пессимизм.
– Ну вот, – сказал Влад, сажая меня на табурет напротив себя. – Так-то лучше.
Я сидела на стуле и понимала, что благодарность за понимание, если ее сейчас извлечь, будет темно-синяя, как его глаза.
– А зачем тебе вообще понадобилось извлекать вожделение?
Влад улыбнулся:
– Надеялся подлить тебе в кофе.
И тут меня осенило:
– А это мысль! Слушай, а это можно пить?
Влад уставился на меня, как на умалишенную, но потом задумался:
– Я не знаю. Никогда не пробовал.
– То есть, ты делаешь что-то и сам не знаешь – для чего?
– Это эксперимент ради эксперимента, Валерия. Я выяснял природу кристалла, а не извлекал из этого выгоду.
– Но ведь ты добился чего-то, так почему бы не опробовать это на практике? А вдруг, мне это поможет? Это же чистые эмоции! Это как раз то, чего сейчас нет во мне, а в тебе – в избытке. Так почему бы нам не извлечь из этого пользу?
– Лера, такие вещи не делаются наобум. Нужны исследования и проверка, хотя бы на мышах, а уж потом переходить, пусть и не к самым полезным в замке, но все же людям.
