Мистер Гам нежно погладил манекен по спине, как сделал бы это в обычных условиях с человеком. Потом обошел манекен сзади и тщательно изучил следы талька. Ощущать под рукой шов не очень приятно. Но когда обнимаешь человека, пальцы все равно чувствуют изгиб спины и позвоночник. Мы ведь привыкли к тому, что по центру спины проходит позвоночник, рассуждал он. И это вовсе не так уж и раздражает, как, скажем, асимметрия нашего тела. Значит, швы на плечах исключаются; надо втачать ластовицу в центре, наверху, между лопатками, причем вершина ее должна быть чуть выше середины лопатки… И этот же шов можно использовать, чтобы закрепить кокетку подкладки из плотной ткани – чтобы изделие не потеряло форму… Под обе застежки с боков придется поставить прокладки – не забыть бы купить лайкру для этого. А под каждую застежку справа вшить еще и жесткую планку, чтобы молнию не коробило… Он вспомнил потрясающие вечерние платья из дома моделей Чарлза Джеймса. Вот у кого все швы обработаны замечательно!
А ластовица на спине будет закрыта его пышными волосами. Вернее, волосами скальпа, который у него скоро тоже будет.
Мистер Гам снял выкройки с манекена и приступил к работе.
Его швейная машина была старого образца и работала превосходно. Станина и педаль ножного привода ажурного литья, на боку золотом витиеватая надпись: «Всегда я шью, всегда я шью и никогда не устаю». Лет тридцать назад к машине сделали электропривод, но ножная педаль осталась на месте. Мистер Гам всегда начинал каждый новый шов, работая только педалью. Чтобы добиться ровных стежков, он разувался и качал педаль босой мясистой ступней, аккуратно и методично, придерживая ее пальцами ноги с накрашенными ногтями, чтобы нитка не путалась. Некоторое время в комнате слышался лишь ровный шум работающей швейной машины, бульканье воды в трубах да посапывание уснувшей собаки.
Когда он наконец покончил с ластовицами в миткалевых выкройках, он примерил на себя готовое изделие перед зеркалом. Собачка, подняв голову, наблюдала за ним.
«Так, проймы надо чуть увеличить… И еще остаются некоторые проблемы с отстрочкой и с боковыми швами. А так совсем неплохо. Даже очень неплохо! Мягко, удобно, свободно». Он вдруг увидел себя вылезающим из бассейна и бегущим к горке, чтобы съехать в воду…
Мистер Гам еще некоторое время поиграл с различными комбинациями освещения и с разными париками, стараясь добиться наибольшего эффекта, затем надел потрясающее ожерелье из ракушек, обнимающее шею как раз по линии ворота. Да, это будет шикарно, просто отпадно! Особенно с сильно декольтированным платьем или с брючным костюмом. На его новой полуобнаженной груди…
Его прямо-таки мучило искушение начать прямо сейчас, заняться наконец настоящим делом… Но глаза уже устали. Да и руки тоже – а надо быть совершенно спокойным, чтобы не дрогнула рука. Да и шум уже как-то не хотелось поднимать… Он терпеливо выдергивал нитки из уже готовой строчки и складывал все выкройки по отдельности. Отличные получились выкройки, прекрасно подойдут для этого материала…
– Завтра, Прелесть, – сказал он собачке, доставая из морозильника мозги и раскладывая их для оттаивания. – Это первое, чем мы займемся за-а-а-авт-ра. Мамочка будет такой красивой!
Старлинг проспала мертвым сном пять часов подряд и проснулась посреди ночи, разбуженная все тем же кошмаром. Она закусила зубами краешек простыни и зажала уши руками, стараясь определить, на самом ли деле она уже проснулась и избавилась от кошмара. Тишина. Ягнята молчат. Когда она поняла, что проснулась, сердце сразу перестало колотиться, но поджилки все еще тряслись. И она знала, что еще секунда – и ее снова охватит страх.
Но вместо страха ее охватила ярость… и принесла облегчение.
– Бред! – громко произнесла она и высунула ногу из-под одеяла.
Да, вчерашний день был нелегким! Сначала ей нагадил Чилтон, потом ее оскорбила сенатор Мартин, потом она получила выговор от Крендлера, который к тому же отказал ей в поддержке, потом доктор Лектер играл с ней в кошки-мышки, потом ее чуть не стошнило, когда она узнала подробности его побега, а затем Джек Крофорд отстранил ее от расследования. Но самое мерзкое было не в этом: больше всего задевало то, что ее обозвали воровкой.
Да, сенатор Мартин – мать, и ей нынче не позавидуешь, такое на нее свалилось. Ей, конечно, невмоготу, что полицейские роются в вещах ее дочери. Она, наверное, вовсе не хотела ее обидеть… И тем не менее обвинение не давало Старлинг покоя, как заноза.
Когда Старлинг была маленькой, ее всегда учили, что воровство – самое гнусное, самое отвратительное преступление, не считая, конечно, изнасилования и убийства из-за денег. Даже непредумышленное убийство лучше, чем воровство.
Еще ребенком, попав в сиротский приют, где подарки были редкостью, а голод донимал всегда, она научилась ненавидеть воровство.
И теперь, лежа в темноте, она вдруг поняла еще одну причину, почему ей так неприятно обвинение сенатора Мартин.
