Кто-то коснулся его локтя: перед ним стоял Неоптолем, – красивый вельможа, заступившийся за него перед царём. Не обученный обращению со знатным особами, Спартак остался стоять как стоял, – что, возможно, Неоптолем принял за врождённое высокомерие варвара. Осведомившись о его обстоятельствах и удивившись чтению, вельможа непринуждённо предложил наёмнику немного сопроводить его в прогулке по набережной.
Удивлённый Спартак шёл рядом с высокопоставленным человеком. Блеск великого царя лежал на нём. Неоптолем каждый день видел Митридата, мог разговаривать с ним. Вельможа вызывал восхищение варвара и сам по себе изящным обликом, тихой речью, ласковой улыбкой. То оживляясь, то задумываясь, Неоптолем расспрашивал фракийца о его жизни. Едва разговор коснулся книги, Спартак тут же увлёкся и наговорил много лишнего. Неоптолем слушал его с рассеянной улыбкой, а потом вдруг насмешливо спросил, почему спутник завёл его сюда, к рыбным чанам? Спартак и сам не заметил, как в пылу разговора подталкивал собеседника на свою проторенную дорожку. Он смутился; признавшись, что сам часто прогуливается здесь, любуясь складскими зданиями и наблюдая за возведением новых, он спросил вельможу, не беспокоит ли того, что он не архитектор, не художник, не учёный. Неоптолем улыбнулся и отрицательно покачал головой:
– Творчество не главное. Высшая ценность в нашей жизни – гармония души. Жить в мире с собой, уметь быть счастливым. Наслаждаться, как ты, философским трактатом – тоже благо.
Он говорил лениво, не придавая особого значения словам, – они были привычны для него, эти разговоры о вещах совершенно неуловимых, а Спартак был счастлив уже потому, что мог слушать подобные речи, хотя не всё в них звучало согласно с его мыслями.
С того дня Неоптолем взял в обыкновение иногда после занятий в школе брать Спартака с собой на прогулку и беседовать с ним: возможно, наивный варвар развлекал его. Узнав его поближе, вельможа стал доверять молодому фракийцу: тот был так открыт и и надёжен, с таким жаром восхищался всем вокруг, так благоговейно внимал ленивым рассуждениям царедворца, пресыщенного всем на свете, даже философией.
Восхищаясь царём, Спартак часто заговаривал о Митридате. Неоптолем слушал с усмешкой славословия фракийца, но, раз не выдержав, спросил:
– Убить сына – это, по-твоему, хорошо? Митридат младший был моим другом. Сначала царь возвысил его; потом, желая испугать, услал в Колхиду, сделав правителем колхов, не зная того, что удалиться от двора было нашей мечтой. Однако по первому подозрению в стремлении отложиться от царства, царь велел надеть на сына золотые оковы, а потом казнил.
Огорчённый и удивлённый, Спартак не нашёл ничего лучше, как сказать:
– Не нам судить об отношениях отца и сына….
– Убить брата и мать – хорошо? – разгорячился Неоптолем. – По первому же недоказанному подозрению казнить друзей – благо? Он уничтожает всякого, на кого ложится тень подозрения. Вспомни, ты сам, безвестный наёмник, чуть не лишился жизни из-за безымянного доноса… – Помолчав, вельможа мрачно добавил. – А держать взаперти женщину царского происхождения, прекрасную женщину, жену, которую разлюбил, превратив её в рабыню, заставив угождать своим наложницам – хорошо?
В голосе Неоптолема прозвучала боль, и Спартак удивлённо покосился на него. Тот, опусти в голову, прервал свою речь.
Однажды фракийца призвала к себе Монима. Она выглядела грустной: должно быть, жизнь при дворе, несмотря на всё великолепие, окружавшее гречанку, вышколенных служанок, всеобщее угождение, была не только праздником.
– Напрасно ты льнёшь к Неоптолему, – вертя в пальцах флакончик с ароматом, сказала Монима. – Ты должен знать, что его брат – стратег Архелай, изменник и враг царя; их друзья казнены, и к тому же … – Прервав себя, она заключила сердито. – Я не хочу, чтобы Гликера потом упрекала меня в твоей погибели.
Спартак смутился, не зная, что сказать. Если Неоптолем действительно враждебен царю, его следует избегать, как бы приятны ни были разговоры, однако внезапно отступиться от человека, дружески настроенного к нему, было бы нехорошо. Он сказал:
– Ты, Монима, Неоптолем, Гликера – для меня прежде всего эллины, и я, дикарь, восхищаюсь вами – эллинами, людьми возвышенными и благородными.
Монима засмеялась:
– Никакие мы с Гликерой не благородные и даже не пергамки. Обе мы с Хиоса, в наших жилах рыбацкая кровь. Когда мы были девчонками и шлёпали босиком, наши отцы думали, что мы вырастем порядочными женщинами . Но мы избрали другой путь. Вернее, нас принудила судьба, наделив красотой. Она вознесла меня высоко над людьми, поместив рядом с царём, но, видит Анахита – моя богиня покровительница, я бы радостно поменялась с Гликерой, не поднявшейся выше римских откупщиков.
– Но все говорят, что царь любит тебя, – почтительно возразил фракиец.
Монима померкла? Поднеся к губам и поцеловав висевшую у неё на шее камею – портрет царя, она сказала:
