Разъезжая по России, как не задуматься: а выжила ли где-то подлинная русская старина? Из виденного лично мной это только Русский Север – и только вдалеке от широких дорог. Взять, к примеру, Кенозерье. Если взглянуть на карту, то юг Архангельской области от Петербурга и Москвы отстает на 700–800 километров. Но локоть тоже близок: напрямую в Кенозерье ведут только непроходимые лесовозные дороги, а в обход по мало-мальски пристойным грейдерам – далеко и тревожно. К счастью для этого места, здесь не выискали месторождений ресурсов, а значит, поблизости не прошло ни железнодорожных, ни асфальтированных магистралей. В XV веке сюда не добрались честолюбивые монахи Кирилл с Ферапонтом, чтобы заложить на новгородских окраинах очередную белокаменную цитадель влияния Москвы. Даже при Сталине здесь не появилось лагерей ГУЛАГа, а в постсоветской России вовремя учредили национальный парк. Бог хранит это место или случай, но тут еще жива подлинная, не потемкинская, культура Русского Севера. Здесь не ради грантов Минкульта коптят лодки-долбленки, а вечеряют со свечами и керосином, потому что в ряде деревень отродясь не было электричества.
Выставлять Север затерянным миром тоже перегиб. Где-то и Интернет есть, а на долбленках гармонично смотрятся японские моторы. Внутри неказистой деревянной школы в д. Вершинино – вполне столичный хайтек. На удивление в северных деревнях много детей школьного возраста, зато совсем нет молодежи 18–25 лет. Глубинка не вымирает, как уверяют правительственные доброхоты. Просто из-за их региональной политики здесь все меньше работы и инфраструктуры для нормальной жизни.
Тем не менее на Севере поражают грейдерные дороги – они ровнее и безопаснее иного асфальта в Нечерноземье, потому что у местных дорожников нет крутого госзаказа, но есть человеческая ответственность перед соседями. А паромы, которые в глуши заменяют мосты, по той же причине работают, как швейцарские часы, без всякого окрика из центра. Все дети здороваются с незнакомцами, а у магазинов никто не клянчит мелочь, даже если в глазах притаилась похмельная мука. Следом начинаешь отмечать, что в деревнях вечером горят фонари, и ни на одном общественном здании нет граффити или маргинальных надписей. Заходишь в часовню, а там не то что лавки с ценниками – даже бабушки для пригляда нет. И камер слежения нет, и ценности кое-какие разложены, а никто не пытается украсть. Здесь как будто страна детства, если под детством понимать мир чистоты. Здесь даже если пьяненький мужик бредет по обочине, в нем нет скверны и угрозы, а школьниц не учат срочно переходить на другую сторону.
Это не просто архаика, тут все подлинное. Кенозерские часовни просты как вдох, потому что крестьяне возводили их для себя, для души, не имея целью поразить кого-то размером или освоить деньги. Строили «единовременно» – то есть за один день и всем миром. Даже если и обращались в епархию за благословением, архитектурный проект составляли сами, а клир избирали из своей среды. Храм как будто становится частью природы, которая без купола среди макушек елей делается беднее. И во всем проступает кроткая деликатная душа русского человека, инстинкты которого на самом деле далеки оттого, чтобы ворваться в кабак, распихав всех локтями, и матерно радоваться, что мы опять кого-то бомбим.
На Севере в каждой деревне не вернувшиеся с мировой войны перечислены на обелиске поименно. Вроде бы фамилий немного, три-четыре десятка, но когда понимаешь, что в деревне домов еще меньше, холодеешь внутри. Например, из Гужово ушли на фронт 45 мужиков, а вернулись только 10 – ужасный «стандарт». А тут еще подоспела программа укрупнения деревень, когда существовавшие веками поселения вдруг признали неперспективными и принялись насильно расселять. Культуре северорусской деревни противопоставили нравы лесозаготовительных поселков, где булькало разрушительное мировоззрение временщиков. Среди коренных поморов участие в лесозаготовках – до сих пор что-то вроде греха. А День Победы – не удалой карнавал в пилотках, но прежде всего день поминовения павших.
