Чтобы попасть в Вавр, нужно было пройти 45 км. И они пошли. В селах их обыскивали много раз, боялись шпионов. И вот наконец они в Вавре. Там паника была такая же, как и везде в Польше. Дом, в котором они жили, находился около шоссе. Из окон квартиры они видели толпы бежавших людей. От взрывов бомб в их доме вылетели все стекла. Беженцы без всякой церемонии располагались ночевать у них, занимая даже их кровати. Одни уходили. Приходили другие.
Горячее чувство любви у Натальи к доктору уже перешло в привычку. Они все более и более отдалялись. Их чувства, охлаждаясь, постепенно превратились в сотрудничество во время проводимой ими работы. Они не ссорились, но и не знали, что сказать друг другу.
Одним словом, доктор Красовский перестал ее интересовать. Она продолжала его уважать как честного человека, который из-за нее пережил много тяжелых испытаний. Интимные их отношения окончились еще в 1938 году и больше уже не повторялись никогда. К осени 1939 года Наталья почувствовала какое-то непреодолимое чувство отвращения к жизни.
Несмотря на то что население покидало Вавр, они решили остаться в их полуразрушенной квартире и ждать дальнейших событий. Магазины и лавки были закрыты, они питались чаем и макаронами, небольшой запас которых у них имелся.
Безнадежное настроение росло у нее с каждым днем все сильнее и сильнее. Она стала думать о самоубийстве, как о чем-то решенном, нужно было только найти способ. Однажды прошел слух, что немцы уже находились в пяти километрах от Вавра. Все ожидали их вечером, многие приходили в отчаяние.
И вот пришел роковой вечер. Доктор, измученный работой, спал в своей комнате. Осенний ветер временами врывался через разбитые окна, и вдруг эту вечернюю тишину прервал какой-то удивительный грохот и скрип… потом раздались винтовочные выстрелы. Тут же почти под самыми окнами послышалась твердая немецкая речь. Она выглянула из окна, по улице медленно двигались гитлеровские танки. Солдаты рассыпались по улице и пустым домам. Послышался треск разбиваемых дверей, звон стекла, стук подбитых железными гвоздями немецких сапог. Немцы заняли город.
Доктор все еще спал у себя.
– Уже! – шепнула она себе и как бы машинально для себя взяла с письменного стола бритву. Минуту подумала, перекрестилась и, сильно размахнувшись, вонзила бритву в левую руку, перерезая вены. Брызнула алая кровь из глубокой раны. Она почувствовала острую боль.
– Нет… От этого не умру, – прошептала она опять и, собрав силы в перерезанной левой руке, почти с такой же энергией перерезала вены правой руки. В глазах потемнело. Но она еще смогла вытереть бритву и положить на письменный стол. Кровь сильно била из ран. Фонтаном она брызнула вверх, окрашивая пол и стены.
– Господи, прости… – прошептала она в отчаянии и потеряла сознание. Сколько времени продолжалось ее безучастное ко всему забытье, сказать нельзя. Пришла она в себя, по-видимому, на рассвете, так как через окна лился голубоватый свет. Услышала немецкие голоса, говорившие с доктором.
Она лежала на кровати с перевязками на руках. Неожиданно около нее очутились люди со знаками немецкого красного креста. Один из них, очевидно, врач, наклонившись над ее кроватью, начал поить ее из ложечки горячим красным вином и вдруг спросил на чистом русском языке:
– Вы русская?
– Да… – прошептала она.
И, наклонившись к самому уху, врач прошептал:
– Умирать теперь не время, нужно жить.
Они ушли с доктором, а она опять потеряла сознание. Пришла в себя от грохота тяжелой артиллерии. Доктор объяснил ей, что немцы атакуют Варшаву. Силы к ней все еще не возвращались. От смерти ее спас врач-немец, говоривший с ней по-русски. Он первый с небольшим санитарным отрядом, в поисках для себя квартиры, вошел к ним и увидел Наталью, лежавшую в луже крови на полу. Занялся ею, велел перенести ее на кровать, перевязал раны.
Его спутники разбудили доктора, который ничего не мог понять и только плакал, вообразив, что ее ранила бомба. Как ей потом рассказал Красовский, врач-немец не объяснил ему причину ее болезни и запретил ее расспрашивать. Когда ей стало лучше, она сама все рассказала доктору.
Незаметно пришло Рождество 1939 года. Печальный это был праздник для Польши. Во всех домах во время налетов были выбиты стекла, зияющие дыры были забиты досками, фанерой, картоном. Нельзя было купить ни угля, ни хлеба. Появились больные тифом. Нужда заглянула и к ним. Они вынуждены были принимать больных в нетопленой квартире. На второй день Рождества к ним ворвалась группа немецких солдат. Разъяренные солдаты уже куда-то тащили полуодетого доктора.
– Где ваш офицер? – неожиданно для себя спросила Наталья солдат.
Они растерялись и, пошептавшись, отпустили доктора. Вскоре солдаты ушли, а в комнату вошел пожилой офицер, которому она объяснила как могла, что это квартира врача, поэтому должна быть во всякое время неприкосновенной, и просила оставить доктора в покое. Офицер попросил показать ему врачебный кабинет, когда она это сделала, он, взяв солдат, покинул их квартиру. Так она спасла Красовского.