– Говорят из табачного магазина.
Она сказала, что графини нет.
– Запишите внимательно, – приказал ей незнакомый голос из телефона. – Все сигары сгорели. Записали? Коробки остались. Нужно их наполнить и отослать. Так и запишите: наполнить и отослать, – разделяя каждое слово, говорил голос.
Вечером опять зазвонил телефон.
– Графини нет, – ответила Наталья.
Певучий женский голос ей ответил:
– Запишите: лед тронулся.
Ничего не понимая, она прервала и сказала:
– Ведь теперь декабрь?
– Записывайте то, что вам приказано, – сердито сказал голос и повторил: – Лед тронулся. Скоро прилетят ласточки.
Эта «телефонная поэзия» была для нее совсем непонятной. Когда графиня поздним вечером вернулась домой, Наталья немного посмеялась над особой, которая ей дважды повторила, что «в декабре месяце тронулся лед».
– Ты, пожалуйста, не смейся у телефона, когда что-то не понимаешь, – очень серьезно ответила графиня и, взяв у нее карточку с записанными фразами, несмотря на позднее время, поспешно вышла из дома.
С тех пор как-то так сложилось, что во время отсутствия графини Наталья записывала удивительные известия, которые сообщались по-польски двумя уже знакомыми голосами – мужским твердым и острым и женским певучим и нежным. Она так привыкла к странной форме сообщений, что уже не смеялась, когда серьезный мужской голос говорил:
– На крыше ходит кошка без хвоста. Графиня, примите меры.
Или вдруг женщина просила передать 62‑летней графине, что «все розовые бальные туфельки с ленточками распроданы, остались только желтые с черными пуговками».
Наталья долго думала, что бы все это значило, и пришла к выводу, что графиня Собаньская занимается какой-то непонятной, тайной, по-видимому, патриотической работой в пользу Польши. Она не раз хотела об этом спросить графиню, но какой-то внутренний голос ей подсказывал, что лучше молчать и не влезать в эти дела и быть от них по возможности подальше.
Отец Донат в декабре 1941 года выехал в оккупированный немецкими фашистами Львов. От графини Наталья узнала, что его к себе вызвал митрополит Шептицкий. В середине января следующего года Новицкий вернулся из Львова и привез Наталье письмо, в котором митрополит Львовский граф Шептицкий приглашал ее немедленно навестить его и познакомиться «для важных интересных дел». В письме находились деньги, нужные в дороге.
В конце января Наталья первый раз посетила дворец Святого Юра, где располагалась резиденция графа Андрея Шептицкого архиепископа, митрополита Львовской грекокатолической церкви.
Ее принял уже довольно пожилой человек, разбитый параличом, однако все еще сохранивший свой яркий ум и какую-то необыкновенную проницательность. Он принял Наталью очень приветливо и ласково. Она рассказала ему, как на исповеди, всю правду своей жизни.
– Но мы об этом сейчас же забудем, – смеясь, сказал митрополит. – Нам нужна Татьяна, и вот нашлась такая особа, что ею захотела быть. Мертвой не навредит, если кто-нибудь будет носить ее имя. И если бы ты что-нибудь злое делала, тогда, может быть, покойнице было это неприятно. А ты ведь за ее имя хочешь подвиг совершить. Небось опять хочешь в монастырь? – спросил митрополит, прищуривая хитро глаза.
Наталья ответила:
– Я действительно готова вернуться к монастырской жизни, но к латинским монастырям чувствую отвращение.
– Найдем и не латинский монастырь, – засмеялся митрополит. – Но это может быть осенью в этом году. Отдохнешь немного у нас во дворце, здесь прекрасно, а потом я тебя позову и нужно будет кое-чему научиться. У меня есть мнение, что кардинал Каковский, несмотря на шум, который наделал из-за «чудесного» спасения Татьяны, ничего не достиг. А мы будем собирать доказательства.
Затем лакей отвел Наталью в приготовленное помещение, роскошные две комнаты с шелковой мебелью, теплые, пахнувшие дорогими цветами, полные причудливых редких растений.
Митрополит Наталью не приглашал целую неделю. Она бродила по старинным комнатам дворца Святого Юра или читала. Но вот, наконец, ее посетил лакей Стефан и пригласил пожаловать к его преосвященству.
Митрополит сидел у себя за письменным столом, заваленным сплошь книгами, тетрадями с какими-то заметками. Глазами указал ей на книгу царского офицера Сергея Маркова «Покинутая царская семья» (Вена, 1926) и велел ее внимательно, не пропуская ни одной подробности, прочитать. Потом велел взять со стола воспоминания камердинера императрицы Александры Федоровны Алексея Волкова «Около царской семьи» (Париж, 1928) и сказал:
– Эти книги нужно читать как учебники. Читая, нужно жить жизнью этой царской семьи. Знаешь, что если артист играет какую-нибудь историческую роль, то все читает, чтобы знать характер героя, которого изображает. Мало того, изучает обстановку и условия, в которых он жил. Так должно быть и с тобой.