В это время Наталья старалась жить своим миром, вела полную обмана переписку с инженером Петроконьским, бывала в доме графини Собаньской, писала дневники. Домой – в Вавр, она возвращалась неохотно, ей там было холодно и скучно, однако в материальных делах доктора и его врачебной работе она по-прежнему ему помогала и, может, только тогда забывала о невыносимой атмосфере их совместной жизни.
Все ее новые друзья советовали «в один голос» покинуть доктора Красовского, но ее удерживала жалость к нему. Его страдания сотворила встреча с ней, она никогда не перестанет упрекать себя в том, что именно она испортила жизнь этому человеку, который так искренне занялся ее судьбой. И то, что она потом начала тяготиться его присутствием, говорит слишком красноречиво о подлости ее характера.
В это время у доктора начались дрязги и ссоры с бывшей женой Марией, которой он предъявил свои требования выехать из его дома в Радости и вернуть ему личные вещи. Дело дошло до того, что он объявил Марию ненормальной, об этом подтвердил ему письменно еще другой врач. Все документы он отвез в санитарный отдел староства, которое занялось этим делом.
27 сентября 1941 года Наталья сопровождала доктора в суд, она долго ждала его в приемной. Но вот он вышел и очень спокойно заявил, что арестован и просит ее не тревожиться и ехать домой. Спустя несколько минут его отвезли в Мокотовскую тюрьму, которая находилась на Раковецкой улице.
Арест доктора ошеломил ее и привел в отчаяние. Она решила обратиться за помощью к графине Собаньской. Она тут же направилась на улицу Чацкого, 12. Это был аристократический квартал в польской столице, а квартира графини отличалась особенным величественным шиком. Графиня была очень нежной к ней, но к участи бедного доктора осталась совершенно равнодушной.
Жизнь Собаньской, когда Наталья вблизи наблюдала за ней, казалась ей удивительно непонятной. Имея гардеробы, забитые всякой богатой одеждой, она в свои бесконечные таинственные странствования по оккупированной немецкими фашистами Варшаве надевала такие заплатанные, такие жалкие вещи на себя, что было стыдно вместе с ней выйти на улицу. Одновременно на пальцах ее рук сияли бесценные кольца.
Напоминало все это какую-то хитрость, понять которую Наталья не могла. Графини по целым дням не бывало дома. Ночью, запершись на ключ в своей комнате, она по нескольку часов говорила с кем-то по телефону. Иногда разговоры продолжались до рассвета. Наталье трудно было что-нибудь понять. Графиню почти каждый день посещал Донат Новицкий, который учил латинскому языку ее внука Стася.
Отец Донат представился Наталье как монах ордена черных доминиканцев. Однако монахом, по ее представлению, перестал уже быть давно, так как имел в Варшаве очень скандальную репутацию благодаря интимной связи с монахиней этого же ордена. О себе рассказывал довольно длинную историю, которая относилась к его «спасению из кровавой России», где он долгие годы «за веру» томился в подземельях Соловецкого монастыря. Показывал Наталье дневники, написанные как будто в неволе, которые имел намерение позже издать. Кроме этого, отец Донат имел у себя дневники монахини Абрикосовой, умершей, по его словам, в заточении в Соловецкой тюрьме.
Отец Донат был грекокатолического вероисповедания, у него когда-то была неприятная ссора с главой грекокатолической церкви митрополитом графом Андреем Шептицким, который запретил ему использовать, причащать, а также служить святую обедню.
Любовница отца Доната являлась монахиней-доминиканкой, никого не стесняясь, она жила с ним в одной квартире. Однако, все это не мешало священнику поддерживать интимные отношения и с самой графиней. На это обстоятельство обратила внимание Натальи старинная няня семьи графини – Юрия Ариентова. Увидев однажды, что графиня очень нежно поцеловала Наталью, няня, оставшись с ней, смеясь, сказала:
– Что-то графиня уж очень нежничает с вами. Очевидно, не успела со своим Донатом вчера нацеловаться.
Наталья возмутилась и прервала Ариентову с просьбой не говорить в ее присутствии о графине такие слова.
– Ну и Бог с вами, если хотите нарочно слепой быть. Об этом все варшавские вороны каркают, – нахально и со злостью ответила Ариентова. Наталья отталкивала от себя эти мысли, но потом убедилась, что уроки латыни, которые давал Новицкий Стасу, были только ширмой, которой прикрывали правду. Любовь 62‑летней графини показалась ей совершенно ненормальной, похожей на угар или бред, однако это было на самом деле.
Однажды Собаньская выехала во время каких-то католических праздников на сахарный завод в Гузов, где-то под Варшавой, где ее племянники работали инженерами. При этом Наталью она попросила отвечать на телефонные звонки и аккуратно записывать все, что ей будут передавать.
– Нужно быть осторожной, будут говорить из дирекции белого польского креста, – не раз предупреждала графиня Наталью. – Будет немного странно, но не удивляйтесь, мы боимся немцев, – говорила она.
– И прошу хорошо закрывать двери на ключи, – предупредила она Наталью, уходя.
Вскоре раздался телефонный звонок: