Митрополит ответил очень осторожно: «Нужно переждать, не торопиться, время покажет, что делать». В осторожном ответе его преосвященства не было и тени сочувствия, это было больнее всего.
К концу лета 1942 года работать становилось все труднее. Раненых было такое количество, что санитарные поезда занимали все пути железной дороги. Состояние их было ужасным. Привозили их часто в вонючих товарных вагонах. Больные лежали на мокрой, пропитанной иногда лошадиным навозом соломе. На тяжелых ранах не было и следа перевязок, в кровавых струпьях копошились жирные грязно-желтые черви. Таких раненых нужно было вынимать из вагонов и распределять на перевязочные пункты. Работы становилось все больше и больше. В некоторые дни приходилось работать даже по 18 часов в сутки.
В середине сентября 1942 года начались налеты советских самолетов на Варшаву. Наталья не могла объяснить чувств, которые испытывала при этом известии. Выражение страха, которое она читала на лицах окружавших ее немцев, слишком красноречиво говорило о силе русских, о силе ее народа. И тогда проснулось еще больше желание – уйти от врага, принуждавшего ее служить им.
И вот однажды, упросив молодого немецкого врача дать ей свидетельство о болезни на 5 дней, она поехала умолять митрополита Шептицкого освободить ее своим влиянием от службы в немецком Красном Кресте. Однако, насколько она поняла, его преосвященство не был доволен ее приездом и сказал, что ей раньше конца октября нечего думать о монастыре, и попросил ее возвратиться в Варшаву.
Она вернулась в Варшаву в конце сентября, там ее ждала новая неприятность. Немецкий Красный Крест объявил день торжественного сбора денег в кружки на нужды немецких госпиталей. Ей, как старшей сестре милосердия, было поручено собирать жертвенные деньги у публики в трамваях, автобусах и во всех ресторанах и кафе. В день сбора ей приказали одеться в форму старшей сестры милосердия немецкого Красного Креста.
Распоряжение это стоило ей здоровья, так как многие в Варшаве ее знали, и во время сбора денег она встречалась с удивленными и негодующими взглядами. Она собирала деньги несколько дней. Окончив эти страшные, измучившие всю ее душу отвратительные дни, она проболела целую неделю, страдая от какой-то незнакомой ей острой боли в голове.
Ее руководство освободило от работы, и она лежала одиноко, закрыв на ключ дверь своей комнаты. Она решила тайком выехать во Львов. В один из этих дней ей звонили несколько раз из немецкого Красного Креста, но она решительно отказывалась выходить на работу, ссылаясь на головную боль, хотя чувствовала себя лучше.
8 октября она окончательно покинула Варшаву. Некоторым знакомым пришлось сказать, что она получила отпуск. За пару дней до этого она сдала свои вещи в багаж. До отхода поезда оставалось несколько часов.
Она забилась в темный угол зала ожидания, так как ее могли начать искать по просьбе немецкого Красного Креста. Но тревога ее была напрасной, она благополучно села в поезд. Ехать ей пришлось очень долго в душном, переполненном спекулянтами вагоне. Везли керосин, сало, масло, спирт. Все говорили только о деньгах. На больших станциях в поезде жандармы обыскивали пассажиров. Она в это время мучилась от страха, ей казалось, что ее схватят и уличат в бегстве, арестуют и вернут в Варшаву, но вот, наконец, и Львов, до него она добиралась почти трое суток.
Она приехала поздним вечером, ехать во дворец Юра было невозможно, поэтому она решила ждать утра в дамской комнате, дремля на стуле. В 8 утра она была во дворце Юра. Митрополит Шептицкий сразу принял ее и довольно сурово спросил:
– Что заставило Наталью покинуть Варшаву?
Она решила говорить только правду и ответила:
– Я не чувствую себя спокойной служить врагам своей родины.
Граф усмехнулся и сказал:
– Я совершенно не понимаю тебя. Какие же могут быть враги у особы, которая себя Богу посвятила и опять монахиней хочет быть? Что-то не пойму тебя – раненых, людей пострадавших, считать врагами действительно может только русский варвар.
В этот день митрополит говорил с ней мало и скоро велел пойти в приготовленные для нее комнаты. Сообщил, что даст для отдыха после утомительной дороги четыре дня. Ей разрешалось побывать в театре, кино и музеях, для чего митрополит дал значительную сумму денег и просил ее не стесняться.
Наталья была так измучена, что почти все четыре дня пролежала в кровати и проспала. На пятый день митрополит пригласил ее к себе. На письменном столе перед ним было разложено много книг. Его преосвященство, посадив Наталью напротив себя в глубокое кресло, не спуская с нее глаз, начал говорить: