После этого, его преосвященство, приказав сделать заметки с книг Маркова и Волкова, велел идти их читать. Книги эти Наталья нашла очень занимательными, но так как на чтение и заметки она имела лишь два дня, нужно было очень спешить. Когда через два дня она пришла к митрополиту, он сделал подробный экзамен по прочитанным ею книгам. Когда она, рассказывая, говорила:
– Так сделал царь, так он сказал, – митрополит поправлял: – Так сделал мой дорогой отец. Так отец сказал.
Будучи у Шептицкого во дворце, она прочла также книги Татьяны Мельник-Боткиной «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции» (Белград, 1921). Из каждой прочитанной книги делала заметки. Перед отъездом из Львова митрополит ей сказал, что в начале октября 1942 года он хочет определить Наталью в грекокатолический монастырь сестер василианок, но только при условии, если она будет над собой работать и будет вести дневник «в духе настоящей Татьяны» и смешивать действительную жизнь с прочитанными подробностями.
Из этой поездки Наталья вернулась в Варшаву в середине февраля и сразу заболела воспалением легких с температурой под 40. Проболела почти месяц. Лечил ее доктор Чижиковский, которого пригласила графиня Собаньская. Это был высококлассный специалист своего дела, и он вытянул ее из тяжелой болезни.
Выполняя пожелание митрополита Шептицкого, Наталья старательно занималась изучением английского языка. Однажды ее вызвали в староство, где она получила новый паспорт, там ей заявили, что русские, проживающие при немецких властях в какой-нибудь столице, обязаны каждый месяц являться в староство для получения немецкой визы. Это ее сильно опечалило, она почувствовала себя угнетенной.
Квартиру графини Собаньской она больше не посещала. При воспоминаниях о телефонных звонках, как будто дышащих непонятной насмешкой и безумием, Наталья стала избегать общества этой странной женщины, хотя она видела в ней глубокую нежность, чувствовала ее грусть.
В начале июня ее снова вызвали в староство, шла она туда, как обреченная на смерть. Там ее сразу отправили в санитарный отдел, где она узнала, что как особа немецкого происхождения она была призвана «к санитарной службе около раненых». Она попробовала объяснить, что произошла ошибка, но немецкий офицер, посмотрев на нее, строго ответил:
– В немецких учреждениях ошибок не бывает.
Пришлось Наталье замолчать, и через несколько минут она узнала, что немецкий Красный Крест «имел полное право требовать от нее всяческих жертв». Обязанностью ее стало являться каждый день на один из варшавских вокзалов и развозить раненых, предварительно перевязав их, по городским военным госпиталям.
Она начала трудовую жизнь сестры милосердия немецкого Красного Креста. Вставала каждое утро в пять часов и спешила в церковь Святого Александра. Из церкви ехала на один из вокзалов, где, переодевшись в платье сестры милосердия, завтракала с сестрами и врачами. Потом старший врач распределял между ними работу, и они направлялись к санитарным поездам, где начинались перевязки. После утренних перевязок, продолжавшихся до 2—3 часов дня, походные кухни привозили обед для больных, врачей и сестер.
В 1942 году лето было очень жарким, работать было тяжело, Наталья потеряла аппетит, к тому же душевное ее состояние было ужасным. После обеда они в каретах-автомобилях развозили больных, которые ждали операции. Эта работа заканчивалась в 8—10 часов вечера.
После 10 дней работы около раненых ей дали звание старшей сестры милосердия и передали в ее распоряжение 20 молодых немецких сестер, что для нее было очень трудно, так как она немецкий язык знала слабо, но вместе с тем она старалась давать им пример трудолюбия. Каждый день она стала работать по 12—14 часов. При ее слабом здоровье это было очень тяжело. К тому же ее преследовала постоянная мысль о том, что все эти раненые были врагами ее отечества, родины, что на их руках была кровь ее русских братьев.
Она старалась освободиться от этой работы, ссылаясь на слабое здоровье, писала бесконечное количество раз прошения в Краковский центр Красного Креста. Результат был один и тот же – лучшее питание во время работы, дорогие лекарства от малокровия, 2—3 часа отдыха вне работы, но освобождать ее от этой повинности не хотели.
А борьба на фронте становилась все ожесточеннее. Это было видно по раненым, которых везли все больше и больше. Она плохо себя чувствовала среди запаха крови и гниющего человеческого мяса. Среди раненых немцев встречались люди озлобленные, они все проклинали эту войну и страшно ругались. Казалось, они ненавидели всех, в том числе и своих предводителей, начавших эту кошмарную войну. Многие из них, преимущественно офицеры, догадывались прекрасно, что она русская, но с ненавистью она не встречалась.
В первых числах августа Наталья начала обдумывать бегство с немецкой санитарной службы, поэтому написала через одного священника-кармелита отчаянное письмо к митрополиту Шептицкому, который ехал во Львов. В письме она просила помочь ей избавиться от работы на врагов родины.