2 апреля Кобулов доложил этот план Берии. Лаврентию Павловичу он понравился, о чем свидетельствует его размашистая резолюция на тексте этого документа от 2 апреля 1945 года, которую нарком оставил потомкам, подписав его своим любимым карандашом синего цвета. В этой резолюции, адресованной Кобулову и Круглову, план предполагалось: «Утвердить».
Кроме того, Берия вновь потребовал также подробно изучить историю жизни царской семьи в Тобольске и Свердловске. Причины выезда за границу «Монашки» и описание ее жизни там, вплоть до настоящего времени. Особенно подробно просил выявить ее связи с Шептицким и Ватиканом.
Дополнительно Лаврентий Павлович приказал связаться с Тимофеем Михайловичем Борщевым, начальником УНКГБ Свердловской области. По мнению наркома, его старый приятель еще по Закавказью наверняка окажет всемерную помощь и поддержку в изучаемом, столь щепетильном вопросе.
Л.П. Берия оказался прав. Уже 5 апреля 1945 года Т.М. Борщев сообщил по «ВЧ», что в Свердловске проживает непосредственный участник расстрела царской семьи П.З. Ермаков, который вскоре был командирован в Москву.
Из длительных бесед с К.С. Савицким установлено, что П.З. Ермаков, будучи комиссаром Верх-Исетского завода и командиром красногвардейского отряда, решением Уральского совета был привлечен вместе с Юровским и латышом Яном в число членов расстрельной команды по приведению приговора в исполнение царя Николая II, его семьи и их приближенных.
Б.З. Кобулов в записке на имя Л.П. Берии писал, что Ермаков при его опросе указывал, что среди личного состава, несшего службу по охране дома Ипатьева в Екатеринбурге, в котором содержались Николай II и его семья, имели место нарушения правил несения караульной службы, отсутствовала должная дисциплина, наблюдалось пьянство и обворовывание охраняемых, о чем он докладывал председателю Уральского совета Белобородову.
При этом он подчеркнул, что во время приведения приговора в исполнение в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, при переводе Николая Романова, членов его семьи и приближенных в комнату, где приводился приговор, в коридорах и при выходе во двор отсутствовал свет, что создавало обстановку, при которой не исключалась возможность побега. В полуподвальное помещение приговоренные спускались по лестнице в темноте, что также давало возможность побега, тем более что многие из часовых находились в нетрезвом состоянии.
В докладной записке наркому Б.З. Кобулов сделал вывод, что показания Ермакова в основном подтверждают ту обстановку, о которой рассказывала «Монашка» Садовнику и описывала в своих воспоминаниях при изложении обстоятельств своего побега из дома Ипатьева.
Однако на вопрос Б.З. Кобулова: «Вы уверены в том, что в ночь с 16 на 17 июля в полуподвальном помещении дома Ипатьева все отвечало поставленной задаче, не произошло ошибки, то есть были ли расстреляны действительно все члены царской семьи?»
Ермаков П.З. твердо ответил:
«Я в этом уверен».
Начальник УНКГБ по Свердловской области комиссар госбезопасности 3‑го ранга Т.М. Борщев решил «копать» дальше. Он задумал разыскать, если повезет, бывшую игуменью Ново-Тихвинского монастыря, а если не удастся ее найти, то хотя бы ряд приближенных к ней монахинь. Тем самым можно будет ответить на такие важные вопросы: «А была ли в 1918 году связь монастыря с домом Ипатьева? И посещала ли в 1918 году этот монастырь Радищева Евгения Ивановна?»