– Ты с ним говорила? – с надеждой спросила я, до последнего цепляясь за соломинку, словно утопающий.
– Да, – просто ответила Настя.
– И… что? – с нарастающим страхом прошептала я.
– Ничего. – Настя шмыгнула носом и нахмурилась. – Я ему предложила вместе поехать сегодня вечером к тебе.
– А он?
– Тань, ты – дура? – вдруг вспылила Настя. – Сама же видишь, не приехал он! Испугался. Смотрит на меня, в глазах слезы.
«Не могу, – говорит. – Не хочу ее видеть такой».
– А он в курсе, что я теперь всегда буду «такой»? – помертвевшим голосом поинтересовалась я.
– В курсе. – Настя перевела дух и на миг зажмурилась. – Он сказал: «Хочу запомнить ее здоровой».
– Так и сказал? – не поверила я.
Настя молча кивнула. Я задрожала и закрыла глаза. Умереть бы прямо сейчас и не видеть больше ничего, и не слышать!
– Тань, а Тань?! – всполошилась Настя. – Ты чего такая бледная? Побелела вся! Позвать медсестру?
– Не надо, – деревянным голосом ответила я, открывая глаза. – Ничего не надо.
– Я, наверное, пойду, – засобиралась Настя, – а то завтра в школу с утра… В воскресенье приедем навестить тебя всем классом!
И ее как ветром сдуло.
Папа вернулся в палату, немного удивленный Настиным неожиданным уходом. Я не отвечала на его робкие расспросы. Сердце так грохотало у меня в груди, что я почти ничего не слышала, глаза застилала мутная пелена, а в голове стучало: «Не хочу жить. Не хочу жить. Не хочу жить».
Не помню, в какой момент в палате появилась мама. К тому моменту у меня поднялась высокая температура и я вновь начала бредить. То мне привиделось, будто я блуждаю в мутном полумраке ночного клуба под нервное мерцание стробоскопа и монотонный хаус, пытаюсь отыскать в толпе танцующих Сашу и не нахожу его. То я бежала в ночном лесу и звала его во весь голос, а он не откликался. Но самым страшным было видение, в котором Саша уходил от меня прочь по осенней улице. Я догоняла его, хватала за рукав, а он поворачивался ко мне с равнодушным лицом, смотрел пустыми глазами и не узнавал…
Мама горько причитала в тишине, папа тоже был где-то рядом и беззвучно плакал, лица в медицинских масках низко склонялись надо мной, смотрели беспокойными глазами и задавали вопросы, которых я не слышала и не понимала. Всё смешалось и завертелось в моей голове, будто осенняя листва, подхваченная внезапно налетевшим северным ветром. А потом ветер стих, и наступила великая тишина, в которой, беззвучно кружась, легко и неспешно падал прохладный свежий снег, обещая утешение и покой.
Кажется, я иду на поправку, если можно так сказать о наполовину мертвом человеке. Сегодня утром я проснулась с холодной головой и с уверенностью, что я буду жить, несмотря ни на что. За окном падал первый снег, совсем как в моем сновидении, и это обстоятельство каким-то непостижимым образом приободрило меня. Я без малейшего сопротивления позволила маме и папе, который, к моему немалому удивлению, опять был здесь, переодеть и умыть меня, словно куклу, а затем накормить с ложки больничной манной кашей. К приходу доктора я была сыта, причесана и одета в чистую пижаму, а также успела, лежа под капельницей, прослушать почти весь новый альбом Ланы Дель Рей.
– Почему температурим? – строго спросил меня доктор.
– Перенервничала, – коротко ответила я.
– Не нужно нервничать! – Толстяк доктор смотрел на меня пристально и сердито. – Нужно радоваться, что живой осталась.
– Я очень рада, – тихо сказала я.
– Выше нос! – воскликнул доктор, энергично взмахнув папкой с историей моей болезни. – Унывать нельзя ни при каких обстоятельствах!
И, задав маме и папе несколько незначительных вопросов, убежал.
– Танюшка, хочешь персик? – ласково спросила мама.
Я молча кивнула.
– Вымой персик для дочери! – обратилась мама к задумчиво притихшему в уголке папе.
Папа вздрогнул, соскочил с места и со всех ног бросился исполнять мамино поручение.
