Их амбициозный вклад в недельную выставку назывался «Крестные пути, или Все станут мучениками». По сути, это был огромный аквариум из листов легкой прозрачной керамики, которые Тил нашел возле утилизатора мусора соседнего завода. Их забраковали из-за нескольких небольших мутных пятен. Аквариум – или террариум – был разделен на несколько небольших комнат, или ячеек. А Нимбус находилась внутри этого крошечного прозрачного домика и выполняла свои отрепетированные движения. Картина в стиле ню или ожившая скульптура.
Из-за размера, необычности и восхитительного содержания работа быстро стала центром внимания, и Тил беззастенчиво улыбался людям, столпившимся вокруг причудливой клетки, чтобы взглянуть на ее экзотическую обитательницу. Да, он чувствовал себя слегка виноватым за то, что доминировал в шоу, но эй, все пойдут смотреть другие работы, как только насытятся его творением. И Тил не хотел, чтобы чувство вины помешало ему наслаждаться своим величайшим триумфом как художника. Здесь были настоящие критики. Владельцы небольших галерей. Арт-брокеры. И коллекционеры.
На Нимбус была лишь реалистичная жесткая маска, которую Тил сделал с ее собственного лица. Она походила на маску смерти, с прозрачными линзами для защиты глаз и спрятанным внутри пакетом фильтров от краски. Было совершенно очевидно, зачем нужна такая защита. В первом отсеке Нимбус плавала как зародыш в красной воде, словно в утробе, наполненной кровью ее матери. Нечто вроде пуповины нагнетало воздух прямо в рот маски. Нимбус плавала, как мячик, а потом начала биться из стороны в сторону. Наконец она добралась до панели, ведущей в следующий отсек, и открыла ее. Жидкость из «утробы» хлынула в эту камеру, а скрытые шланги обдали девушку фальшивой кровью. Люди невольно отпрянули. Нимбус отсоединила свою «пуповину». Дверь за ней закрылась, чтобы перекрыть поток, и теперь шланги перестали работать. Залитая кровью, Нимбус «родилась».
Из форсунок брызнула очищающая вода, и мужчины заулыбались, наблюдая, как Нимбус очищает себя – свежая душа, готовая к встрече с миром. Капли крови смыло с ее лобковых волос. Вода была чуть прохладной, и соски затвердели, как ластики для карандашей. Подул теплый воздух, и девушка подставила свои длинные волосы под одну из струй. Она встала так, чтобы воздух достиг ее лобка. Даже Тил, который уже видел представление, ощутил эрекцию.
Затем он слегка нахмурился. Без сомнения, в этом зале у многих эрекция сейчас… будто в темноте порнотеатра. Тил увидел, как быстрее затрепетали скользкие жабры зрителя-нечеловека, и ощутил не то чтобы ревность – ведь обнажиться было его идеей, а Нимбус поначалу чувствовала себя неловко и шла на это неохотно. Ему же хотелось, чтобы зрелище было не только эротичным, но и заставляло задуматься. Тил чувствовал вину. Неужели он использовал Нимбус? «Не больше, чем Ренуар использовал пышноволосых красавиц, которых писал», – возразил Тил сам себе. Но с другой стороны, разглядывая обнаженные фигуры Ренуара, он испытывал столько же желания мастурбировать, сколько восхищения творчеством их создателя. Неужели он продавал тело Нимбус… как она сама когда-то? Стал ли он ее сутенером? Было ли это тем пристанищем, которое он предложил ей когда-то? Была ли эта камера ее убежищем?
Посмотрите на нее, она делала все ради него. И делала с гордостью. Но не чувствовала ли она втайне, что ее эксплуатируют, унижают? Ради чего это – ради любви к нему или ради ее собственного художественного самовыражения? Он так гордился Нимбус в этот момент – и в то же время чувствовал странную боль за нее. Было ли это искусством, или он подсознательно хотел возбудиться, волнуя других видом своей возлюбленной? Было ли это его величайшим достижением как художника или его деградацией как человека?
Он никогда не умел выражать свои мысли словами, но при первой же возможности должен был сказать ей, что с ним все было иначе, чем с предыдущими любовниками. Тилу отчаянно хотелось дать понять Нимбус, что он любит ее.
Новорожденное человеческое дитя перешло в соседнее отделение. Это был внешний мир, и он бомбардировал девушку красками и раздражителями. Ветры хлестали ее. Краски всех цветов взрывались на ней, смешивались в новые оттенки на палитре тела, превращая плоть в постоянно меняющийся холст. Нимбус кружилась, вертелась, танцевала в этой камере. Встряхивала мокрой сине-желтой гривой. Волосы на лобке стали зелеными. Затем оранжевыми. Она наклонилась, чтобы струя фиолетовой краски брызнула на подставленный зад. Мужчины и даже женщины улыбались – было это принятием или жаждой плоти?
