— Увести, — скупо бросил дознаватель. – А вы, Гатчевой, ещё раз хорошенько подумайте. Может, что-то ещё вспомните. Пока что, ваши показания для меня неубедительны.
— На каком основании вы собираетесь меня удерживать? Где обвинение? Факты?! – кричал я, извиваясь в руках тюремщиков, которые уже отстёгивали металлические браслеты на кресле. – Я требую аудиенции у посла!
— Увести, — повторил Исаак.
Пока меня тащили обратно в камеру, я умерил свой пыл, полагая безрассудством переигрывать тогда, когда в этом уже нет нужды. Снова оказавшись один на один с холодными стенами, я сел на пол, скрестив под собой ноги и принялся размышлять.
«Обычная полиция, даже не военная. Это хорошо. Слава тебе Лот Вседержитель, не инквизиция. Хоть тут повезло. Там бы сразу начали с пыток, хотя не стоит ждать иного и здесь. Уверен, рано или поздно, мы к этому придём. Итак… Что мне делать? Я не знаю, как и где был обнаружен, по всей видимости, нарядом городового полка. Меня взяли, приняв за пьяницу, поскольку трактирщик с подручными вливали мне в горло вино. Затем, они меня где-то выкинули. Почему полиция решила задержать пьяницу? Если собирать всех проходимцев, никаких кутузок не хватит. Выходит… А что выходит? Выходит, отец Лиськи специально оставил меня в таком месте, что полиция не могла не поинтересоваться, кто я и как тут оказался. Кроме того, я был при оружии: два пистолета, нож, сабля, пули и порох про запас. Вооружён и опасен. Он сделал это специально. Хотел, чтобы меня арестовали, в идеале засадив за решётку. Меня обчистили, лишив всех денег, а значит трактирщик опасался мести. Но убивать не стал. Побоялся, его дочь была права. К тому же, он озаботился тем, чтобы я попал именно в руки полиции. Наверняка, просто дал взятку из моих же денег. А там не в меру ретивые стражи спокойствия, начали обшаривать карманы в поисках дополнительной награды, да и нашли письмо. Кто-то догадался, показать его в особый отдел».
Я встал и пройдясь по камере, застыл у двери прислушиваясь. Затем вернулся к противоположной стене и прижался к ней лбом, закрыв глаза.
«Так-так-так. Что мы имеет в сухом остатке? Вроде и не самый худший расклад, но… Но. Письмо попало в особый отдел и будет разрабатываться, однако его дальнейшая судьба уже не зависит от меня. Могут доставить по указанному мной адресу, и по идее должны сделать так обязательно… Ведь иначе, а ну как оно подлинное, и кто-то может впоследствии лишиться головы. Но пройдёт много времени, может даже месяцы, прежде, чем это произойдёт. А что до меня… Тут всё ещё сложнее. У меня нет никаких доказательств собственной благонадёжности. Я рус в руках полянцев. Для того, чтобы удерживать меня по надуманному обвинению, им нет нужды что-либо сочинять. Меня не будут искать. Никто не хватится. Ни военное ведомство, ни посольство не направит запроса о пропаже. Кажется, я тут застрял».
Время, проведённое в тюремной камере, очень быстро превратилось в вечность без отметок и периодов. В тёмном помещении не было окна. Пищу разносили раз в сутки, тогда же забирали ведро для справления естественных надобностей. Мне не было нужды питаться, как и прежде, но я всё равно съедал жидкую кашу и выпивал оставленную тюремщиками воду. После того, как они удалялись, я закрывал глаза и принимался за ворожбу, отпуская создание в туманные дали, для которых прочные стены подземелья не являлись препятствием. Всецело отдавшись этому процессу, попросту потому, что делать мне было больше совершенно нечего, я многое узнал. Например, что обостряющиеся к ночи инстинкты и чувства в равной степени влияют на восприимчивость и дальность полёта астрального тела. Внутреннее зрение, которым я шарил в поисках ответов вокруг, появлялось лишь после заката. Так я научился различать день и ночь. Вскоре мои наблюдения показали, что развозка пищи и забор вёдер с нечистотами происходят за два часа до полуночи. Так я научился подгадывать оптимальное время для ворожбы.
