К моему вящему облегчению, в тот день рыцарь оставил меня в покое. Солнце мелькнуло через небосклон, утро уступило место дню, а не его смену пришёл вечер. Я снова вспомнил наш разговор уже в сумерках, когда снова стоял у окна в замке Бран и ждал ночи. Пока я раздумывал над тем, что же скрывает от меня Маркус и скрывает ли вообще, над миром разнёсся туманный саван безлунной ночи. В камине потрескивали поленья, но я не чувствовал тепла. На прикроватном столике стоял кувшин недурного, должно быть, вина, но я не ощущал его терпкого вкуса. По коже маршировали мурашки, а на уши давил чей-то шёпот. Вкрадчивый, безостановочный, злобный и несмолкающий. Шёпот просил и умолял, угрожал и требовал, сулил и проклинал. Я не понимал ни слова, будто бы говоривший изъяснялся на неведомом языке. Минул час, другой, а шёпот не унимался. Тогда меня посетила пугающая догадка. Я тотчас уверовал, что она верна.
«Понять этот язык не может человек. Но сможет тёмная душа».
Опустившись на постель, я закрыл глаза и отпустил астрального двойника на свободу. В уши ударил сонм проклятий и злословия. Я слышал стенания полные боли и отчаяния, ярости и ненависти. Кричали двое. Двое мужчин – жертвы прошлой ночи, чьи души ещё не покинули бренную землю, но лишились тел. Теперь вместо того, чтобы покаянно ожидать перерождения, они метались вокруг меня, словно две вороны, вокруг сгоревшего гнезда.
«Свежее тело намного лучше для создания такого вида гомункула, как зомби, — объяснял Дракула, делая ловкие надрезы на распростёртых на земле телах. – Разложение очень быстро уничтожает его потенциал. Тело без души, всё равно, что свеча без воска. Фитиль поджечь можно, но он очень быстро прогорит».
Мимо проплыл мерцающий образ. Он появился внезапно, пройдя через стену, и принялся кружить, описывая контуры помещения. Я не раскрывал глаз, но видел его мысленно. Вот комната, в которой лежит моё тело. Кровать, камин, столик с кувшином вина и кубком. У стены стоит старый деревянный погрызенный жуками сундук. Свечение становится ярче, черты призрака заостряются. Я вижу мальчика лет восьми. Он рассеянно смотрит по сторонам, словно не понимает, как тут оказался. Подходит к прикроватному столику, двумя руками поднимает пузатый бокал, заглядывает внутрь. Ставит на место. Снова оглядывается по сторонам, а затем быстро хватает кувшин и наливает фужер до самых краёв. Мальчишка очень волнуется, и ухватив кубок обеими руками, расплёскивая содержимое принимается пить. Вино плещется на пол сквозь него, но он, словно, этого не замечает. Крякнув от удовольствия, мальчик отставляет кубок в сторону, и смахнув со рта несуществующие капли, вновь осматривается.
«Они будут являть тебе самые разные картины. Одни из мести, желая смутить твою волю, заставить сожалеть, полагая, будто бы ты сможешь их оживить, если достаточно настрадаешься. Другие увидят в тебе творца, создателя, и обманувшись, будут раскрывать душу, ожидая одобрения, — говорил в моей памяти Дракула. – Гони и тех, и других. Их нет. Этот их земной путь окончен. С момента смерти, их тело принадлежит лишь червям и некромантам».
Мальчик вдруг резко оборачивается и бросается к сундуку у стены. Он быстро откидывает крышку, ныряя внутрь. Я успеваю лишь удивиться, как он умудрился туда поместиться. Дверь открывается. За ней чернота. Ветер гуляет в пустых коридорах, подбрасывая пыль, словно снежинки. В дверном проёме появляется ещё одно светящееся пятно. Я вижу мужчину. Покачиваясь, он входит в комнату, то и дело заходясь мучительными приступами кашля. Его тело сводит судорога, мужчина падает на колени, его нутро извергает рвоту. Мальчик в сундуке неожиданно икает. Мужчина поднимает голову, являя мне раскрасневшееся лицо, обводя комнату подслеповатым взглядом.
— Поганец… — бормочет он, едва шевеля языком. – А ну!..
Мужчина пытается встать, но падает. Встав на четвереньки, он громко рыгает, заходится кашлем. Снова поднимает голову.
— Поганец! Где ты прячешься?!
Мальчик в сундуке сидит тише мыши, но я чувствую, что он там. Я ощущаю его присутствие, слышу его страх и мысли. Тем временем, мужчина встаёт, и оглядев комнату мутным взором, останавливает его на сундуке.
— Попался, крысёныш, — резюмирует он, и пошатываясь, направляется к сундуку.
Остановившись подле, он вытягивает из разношенных шаровар старый потёртый ремень.
— Вылезай, поганец. Вылезай, кому говорю?!
Едва крышка сундуку робко приоткрывается, мужчина рывком откидывает её и начинает наносить беспорядочные удары ремнём. В воздухе сверкает металлическая бляха, которая с жужжанием разрубая воздух, врезается в тщедушное тельце истошно кричащего мальчика.
— Папочка, не надо! Папулечка, прошу не надо! А-а-а-а! Папочка-а-а! Ай! Папочка, пожалуйста! Пожалуйста!
