Но мы же работали с Караваевым, командиром первого поискового отряда Вологодской области «Неизвестный солдат»! Мы работали не для отчёта – МЫ ПОДНИМАЛИ БОЙЦОВ! И нам было очень важно всё поднять, всё! Все косточки: плюсневые, лопатки, позвоночник…
Потом, уже в наше время, когда я работала над книгой о поисковом отряде Вологды, в Спасской Полести, в ржевском лесу, видела расстеленный полиэтилен, на котором лежали останки, то есть всё, что можно было найти. И в гробы для захоронения складывали всё, что принадлежало одному бойцу: кости двух конечностей, верхних, нижних, две ключицы, рёбра… – всё поднимали. Хоронили бойца по христианскому обычаю. Я не устаю повторять: это ЗАХОРОНЕНИЕ. Не перезахоронение! То, что находят поисковики, – это место гибели, здесь не было захоронения, и лежали бойцы беспорядочно, как настигла их пуля.
По возвращении в штаб узнаём: красные туфельки нашли группы, работавшие в деревнях: Подмочица, Никитьё, Вязовка, Коробейки.
– Послушайте, – предостерёг Виктор Валентинович, – не спешите докладывать. Допускаю, привезли в магазины деревень обувь, конечно, накупили детям красивых красных туфелек. А потом… страшно подумать, все дети погибли. А туфельки остались. Но мы должны найти красные туфельки с пуговкой чёрного цвета на ремешке. Так запомнил брат девочки. И туфельки эти были куплены в Ленинграде, откуда они приехали. Мы просто обязаны найти другие красные туфельки.
Он был прав. Из других отрядов тоже шли в штаб донесения: найдены красные туфельки.
Отправляемся снова на место уничтоженного хутора. Изучаем огородик, место бывших построек. К вечеру находим застёжку от туфельки с чёрной пуговкой.
Ещё раз приходим сюда.
И вот мы находим эти крохотные красные туфельки под обвалившимся левым краем ямы. Сомнений не было: их носила малышка, сестричка искалеченного войной человека.
Его мы увидели на полпути к хутору. Седой, подслеповатые красные глаза, рот полуоткрыт. Видимо, он хотел что-то спросить у нас и не мог. Невольно глянули на его руки… Один-единственный палец на правой руке. Незнакомец беззвучно плакал. Плечи вздрагивали. Вдруг он повалился на землю, забился в судорогах. Пришедшая с ним женщина приподняла его голову, вложила в рот палочку и стала массировать ему голову, руки. Чувствовалось, что это для неё не впервой:
– Милый, милый, успокойся, мы все с тобой. Сейчас… – она не договорила: быстрыми шагами к нам приближался мужчина. Это был подоспевший врач.
Сделали укол, второй. Страдалец затих.
– Вот так мы и живём уже много лет. Родственников разыскать не удалось, определили в приют. Вроде успокоился, но весной, когда начинается поиск, его невозможно удержать, убегает. А далеко ли убежит, если и ноги такие же, как руки, простреленные, изувеченные. Его отец был из наших мест, военный, перед войной привёз жену-красавицу с детьми к родителям на хутор. Но враг коварен, всё и всех уничтожал на своём пути. Видимо, женщина пыталась спрятать детей в погребе, может, и родителей хотела привести туда… Что с ней стало, никто не знает. Говорили разное: увели с собою, сбросили в колодец… Трупы родителей закопали, а этот несчастный пытался вылезть из погреба, когда слышал шум, говорят, и девочке помогал вылезать… А так ли это? Стреляли, убивали. Его нашли совершенно истощённым, мычащим: «К-кр-рас-сные ту-ту-туфельки…»
До войны видели счастливую мать с дочкой-куколкой: счастливые, красивые! На девочке были красные туфельки. Нашим женщинам они так понравились! Яркие, блестящие! Заказали своим детям. Привезли, но таких красивых туфелек не было…
Тихо шелестит листва, мы молчим, боимся потревожить сон (а может, забытьё?) страдальца.
– Вот вы врач, скажите, что может возвратить речь пережившему стресс? Бывают ли чудеса?
Пожилой человек внимательно оглядел нас, молодых, здоровых:
– Прошло почти полвека. Никто его не лечил. Хорошо, что был пригляд, участливое отношение, к тому же гены… А чудеса бывают!
Вдруг наш старший извлёк из рюкзака красные туфельки, обтёр налипшие песчинки, поставил на пенёк.
– Зачем мы будем отдавать эту бесценную находку в штаб? Почему она должна пылиться в музее? Пусть посмотрит на неё тот, кому она дороже всех, поцелует, сохранит. В музей отдать никогда не поздно.
Вахта заканчивалась. Мы подняли останки ста двадцати бойцов и красные туфельки ребёнка.
– Ой, Надя! Пойдём быстрее к начальнику цеха!
– Ничего не понимаю, почему быстрее? Надо сдать смену, доложить мастеру.
– Некогда объяснять, всё узнаешь сама.
Маша потянула Надю в административный корпус, по пути тараторила о каком-то взлёте, гордости, прессе, экскурсии. Маша всегда так: что-то сделает, не обдумав, а потом все начинают обсуждать, кого-то выгораживать, кого-то обвинять. Сама же она уходит в сторону. Наблюдает.
В прошлом школьный психолог, она недавно стала работать в команде администрации цеха, надеясь, что это временно, её заметят, оценят и потом переведут в управление.