– Не сейчас, – Николай Алексеевич выпрямился в кресле, – кто это там?
Меж деревьев оранжереи скользнули две тени. Мужские стройные силуэты. В одном безошибочно читался как всегда безупречно одетый Фирс Львович. Его собеседником оказался Борис Антонович. Мужчины стояли близко друг напротив друга и попеременно открывали рты. Мелех ободряюще похлопывал Бориса то по одному плечу, то по другому, то вдруг кидался жать ему руку, а под конец и вовсе заключил молодого человека в объятия. Добронравов, напротив, был сдержан в движениях и немногословен, его бледное лицо в мерцающем свете больше походило на лицо старика, нежели юноши. Наклонившись к самому уху Бориса, Фирс Львович со взглядом хищника, поймавшего добычу в свои цепкие лапы, что-то говорил ему, не давая и слова вставить. А когда Борис отрицательно замотал головой, Мелех крепко схватил его под локоть и потащил вон из оранжереи.
– И это неинтересно, – со вздохом сказал Николай Алексеевич. – Всё это я уже и так знаю.
– О чём это вы, граф? – позабыв о холоде, Громов вцепился взглядом в своего начальника. – Вы знаете, о чём они говорили?
Вислотский лениво пожал плечами.
– Да это ни для кого уже не секрет. Господин Мелех убеждает Бориса в симпатии его дочери.
– Но мы же только что видели, что Варвара Фирсовна любит другого…
– Да, видели. И что? Господину Мелеху на чувства собственной дочери плевать. Бедная девочка. – Граф опять тяжело вздохнул. – И помочь ей мы ничем не можем.
– Но ведь нельзя же без л-любви… П-против воли… – заикаясь, начал Громов.
– Брак без любви на Руси – дело обычное. А воля? Вон она, воля отца, она-то есть в избытке. Здесь только можно пожелать несчастной, чтобы она скорее смирилась…
За стеклянной стеной замигала и потухла вторая лампа, погрузив оранжерею почти полностью во мрак. Стоять под старой елью и смотреть на медленно шевелящиеся рассечённые листья заморских деревьев становилось жутковато. Будто ты не в центре Москвы, одного из крупнейших и современнейших городов во всей Европе, а где-то в африканских джунглях.
– А вот это уже интересно, – прошептал Николай Алексеевич, резко поднялся с кресла, устремился вперёд и прильнул к стеклу.
За размышлениями о диковинных странах Громов не заметил, что в оранжерее снова случилось движение. Но свет был настолько слабым, что разобрать детали было невозможно. Ясно только то, что в оранжерее находились двое. И они целовались.
Все свечи и лампы в доме давно были погашены. В коридорах стояла глухая тишина.
– Подкинь-ка ещё пару поленьев в топку, – повелительным тоном приказал граф. Он стоял, нависая над массивным дубовым столом, и тасовал фигуры слонов. – И зажги побольше свечей.
Василий, расторопно двигаясь, закружился по кабинету. День получился бесконечный и утомительный, ночь предстояла длинная, но обещала быть интересной.
От вспыхнувшего с новой силой огня в камине комната наполнилась сладким дымом и жаром. Красные отблески пламени, сливаясь с ореолами десятка свечей, осветили достаточную часть кабинета. Потратив некоторое время и заново поменяв все фигурки местами, Николай Алексеевич занял место в кресле и, вытянув из кармана перламутровый карне де баль, сделал на его странице очередную пометку. Пробежался взглядом по всем своим закорючкам и свёл брови.
С соседнего кресла раздался резкий храп. Громов, запрокинув голову и уронив кисти рук почти что до самого пола, погрузился в здоровый молодой сон. Так могут спать только юнцы, не обременённые жизненными проблемами и подвергнутые значительной физической нагрузке накануне. Громов спал крепко, храпел громко, и всё ему было нипочём.
Усмехнувшись по-доброму, Вислотский, решив не будить адъютанта, приступил к размышлениям.
Для начала – недавно осознанный им факт абсолютной спонтанности первого преступления. Здесь важным являлось то, что орудие убийства было нелепым, какая-то дамская безделушка, глядя на которую мысли о преступлении и возникнуть не может. Второе же душегубство было проведено сознательно, преступник подготовился и шёл на дело. В связи с этим предстояло обдумать: совершил ли оба преступления один убийца, или их было всё-таки двое?
Далее напрашивалось продолжение мысли о третьем преступлении – отравлении горничной Удаловой (перед отбытием из особняка Смоловой показал графу записку доктора Линнера). Она-то кому и, главное, почему помешала? И если о связи первого и второго преступлений говорили факты, то третье рисовалось в воображении графа стоящим в стороне. Об этом тоже следовало поразмыслить.
Наконец Николай Алексеевич развернул голову, обозрел, хоть и с неудобной позиции, письменный стол. Следовало ещё раз пробежаться по всем фигурам – участникам событий трёх последних дней в доме Рагозиной – и просмотреть последнюю стопку копий допросов, привезённую Громовым из управления полиции. Времени на ознакомление с оригиналами полковник Смоловой Николаю Алексеевичу не дал, они в эту ночь нужны были ему самому, разрешил лишь сделать Василию краткие копирующие заметки.
