Карне де баль вновь раскрылся веером в изящных пальцах графа. Значки закрутились в витиеватый узор и заиграли отражениями огненных бликов. Как же хотелось графу вернуться на эти три дня назад, вновь почувствовать ту непоколебимую уверенность в своих суждениях и выводах, что была ему свойственна. Но теперь лишь сомнения да недоверие к себе заполняли его сердце, душу и обречённый логикой мозг.
Когда же следующим утром граф Вислотский покидал кабинет, на дубовом столе не осталось ни одной каменной фигурки.
С раннего утра особняк Анны Павловны наводнился полицейскими: все этажи и широкая лестница были утыканы бесстрастными болванчиками в одинаковой форме, стоящими у каждой двери, на каждом углу и в каждом помещении. На мраморной лестнице, что венчалась каменными монстрами с задранными к небу змееподобными хоботами, и у всех остальных входов и выходов были выставлены вооружённые люди, следившие, чтобы ни одна мышь из особняка не выскочила.
Парадная столовая преобразилась сильнее всего: сюда из соседней с ней диванной залы, прихожей и коридоров были перемещены разномастные кресла и диваны, а затем хаотично и нелепо расставлены. Всем происходящим в доме с неугасаемым энтузиазмом руководил полковник Смоловой. Он лично выбирал мебель, решал, куда её поставить и кто из подчинённых за это будет отвечать. Длинный обеденный стол с трудом оттащили к окнам, иначе помещение парадной столовой походило бы больше на склад, нежели на уютную гостиную, которую пытался создать Илья Наумович. На вопрос экономки, почему нельзя устроиться в специально предназначенной для этого диванной, полицейский брезгливо сморщился и, посмотрев на француженку как на глупую, недалёкую женщину, громко объявил:
– Здесь всё началось, а значит, и завершится.
На дальнейшие же протесты экономки Илья Наумович сердито бросил, чтобы та не вмешивалась в действия и протоколы полиции, а шла заниматься своими делами, иначе он велит запереть её в какую-нибудь кладовку, чтобы под ногами не путалась и не сбивала настроя. Разобравшись с этим незначительным препятствием, полковник энергично замахал руками и напустился на бестолковых подчинённых с весёлой руганью.
В царившем оживлении ещё один человек радовался количеству молодцов в форме и при оружии, стоявших навытяжку или снующих по дому. То был генерал Зорин. Воспоминания военных лет захлестнули его с головой, щёки Константина Фёдоровича пылали румянцем, глаза горели, хотелось вскочить на лихого коня, поднять высоко руку с заточенной шашкой и ринуться в бой. Но Смоловой эти порывы сразу отследил и пресёк. В итоге Константин Фёдорович был со всеми почестями усажен в кресло напротив входа в бывшей допросной.
– Вы уж помогите мне, сударь, – притворно просил его полковник, – приглядите за моими ребятушками, а то знаю я их, как только начальство глянет в другую сторону, тут же то об стенку облокотятся, то в разных местах у них чесаться начнёт. А это непорядок.
Зорин, поддавшись на обман и сильно довольный тем, что выбран для полицейского дела, согласно покрякал в ответ.
– Уж будьте покойны, я за всеми тут пригляжу. Спуску не дам, как на параде стоять у меня будут.
– Вот и славно, – Илья Наумович галантно шаркнул ножкой и скрылся за дверью.
Постепенно парадная столовая начала заполняться. Явился Борис Добронравов и, заняв место подле генерала, завёл с ним разговор о странностях и недальновидностях современной политики. Следом пожаловали отец и дочь Мелехи. Фирс Львович был в новом костюме из аглицкой шерсти изумительной расцветки, такая в Москве ещё не вошла в моду и смотрелась странно и неуместно. Мелех был сдержан и почтителен, но пару раз исподтишка взглянул на Бориса, следом переводя взгляд на Варю. Заметив это, Добронравов порозовел, оборвал длинную витиеватую фразу про устройство экономически целесообразных прожектов в малых городах на полуслове, скользнул глазами по бледному, неподвижному лицу барышни и с неожиданным рвением принялся изучать свои колени.
