Метаморфоза, произошедшая с Варварой за последние дни, поразила всех. Не было больше прежней растерянности, взамен проявилась надменная холодность (которой бы позавидовали самые видные дамы из высшего света) и идущая изнутри необъяснимая уверенность. Фирсу Львовичу теперь оказалось не под силу приказывать дочери, оставалось только договариваться, на что со своей стороны Варвара не шла. Все увещевания папеньки она с достоинством и спокойствием выслушивала, отрицательно качала головой и вновь уходила в свои мысли. Но именно такое её поведение стало приманкой для молодого Добронравова. Привыкший к постоянному вниманию со стороны барышни, к её робким, пугливым взглядам, он прекрасно понимал, что она чувствует к нему. Ему это нравилось, ему это льстило, но не более того. Его привлекали недоступные, холодные красавицы, и когда Варвара Мелех сама превратилась в такую, вот тогда Борис вдруг осознал, что эта женщина нужна ему. Теперь уж он сам робко поглядывал в её сторону, заливался краской, пытаясь поймать ответный взгляд. Неожиданно стремительно сделался друзьями с Фирсом Львовичем и внимал каждому его слову в надежде привлечь внимание его дочери.
В столовую зашёл Пётр Лисин, занял место в противоположном конце у самого камина, который только что запалил лакей. Сразу за Петром появилась Елизавета Антоновна в модном траурном платье и в новой чёрной шляпке с тончайшей вуалью, прикрывающей лишь верхнюю часть лица, отчего красавица выглядела обворожительно и загадочно. Жеманно скрестив руки на обволакивающей округлости бёдер юбке, барышня обратилась к брату:
– Не знаешь ли ты, как долго продлится сие действо? – брюнетка изящно повела плечиком.
– Ты куда-то торопишься, сестрица? – хмыкнул Борис. – Уверен, что опоздаешь, так что смирись и не волнуйся.
Даже траур в доме не повлиял на отношения брата и сестры, они по-прежнему не были добры друг к другу.
– Только не ссорьтесь, – мгновенно среагировав, вмешался Зорин и, сделав знак стоящему у стены лакею, велел: – Сбегай на кухню да принеси большой кувшин красненького. И захвати полдюжины бокалов, вдруг кто захочет сделать мне компанию.
Следующим зашедшим в дверь был граф Вислотский. Его красные, воспалённые от каминного дыма глаза выдавали, что он провёл бессонную ночь. Увидев и здесь огонь, Николай Алексеевич захромал в противоположный угол, где приметил своё неудобное низкое кресло, к которому уже привык. Медленно ковыляя через залу, он явился объектом интереса всех присутствующих господ и слуг и представлял плачевное зрелище. Появившаяся сутулость, неуверенность в движениях, дрожь в руке, держащей чёрную трость, – вот каким граф Вислотский был сегодня. А его зелёные глаза, опущенные к самому полу, отливали болотной мутью. Со спины можно было предположить, что это древний больной старик, непонятно зачем вставший с предсмертного ложа и решивший попугать своим видом честной народ. Беспокойная голова графа, измученная тяжёлыми думами и безответными вопросами, покачивалась при каждом неуверенном шаге. В полной тишине он наконец достиг своего кресла и рухнул в него, облокотив трость, как он это делал обычно, о спинку. Когда же все любопытные и сострадательные взгляды были отведены от графа и тихие разговоры вновь зазвучали в парадной столовой, в руке графа мелькнула перламутровая страница раскрытого карне де баль.
С треском распахнулась дверь, и как ураган в столовую ворвался пышущий энергией и самодовольством Смоловой. В отличие от конкурента, навязанного ему против воли, о чём он помнил каждую минуту своего нахождения в доме княгини Рагозиной, Илья Наумович являл собой выдающееся зрелище. Затянутый в свежевыглаженный форменный костюм, из-за чего полицейский смотрелся стройнее обычного, с красиво уложенными бакенбардами на дряблых щеках, он стрелял во всех присутствующих горящими азартом глазками и был похож на охотничью собаку, с нетерпением ожидающую команды своего хозяина, чтобы наброситься на жертву и придушить её. Различие двух главных «следователей» по делу было столь разительным, что даже генерал Зорин засомневался: а правильно ли они с княгиней сделали, настояв на присутствии графа Вислотского.
– Так-так, – скороговоркой начал Смоловой, – смотрю, ещё не все приглашённые пожаловали, что ж, подождём.
Илья Наумович задвигал бровями, пытаясь показать свои намерения вывести злодея на чистую воду. Всем видом полковник демонстрировал, что его расследование завершено и теперь дело за малым – объявить и арестовать.
– Ну наконец-то, – он возбуждённо всплеснул руками при появлении колёсного кресла, в котором сидела, со всех сторон обложенная парчовыми подушками, Анна Павловна Рагозина.
