— Ну разумеется! Вон как здорово вы выдрессировали своего полуконтрактника! И ездите на нём, и взгляд услаждаете. Да, должен отметить, что у вас он заметно похорошел. Я даже сейчас засомневался, а не продешевил ли тогда, когда подписывал документ… А вы хитры, госпожа Эль, отдаю должное и восхищаюсь как вашей деловой хваткой, так и качествами профессиональной укротительницы диких животных.
Горячая кровь бросилась в лицо, когда я осознала, что именно имеет в виду этот долговязый тип, небрежно поправляя шарфик на цыплячьей шее. На Цварге я привыкла, что журналисты часто задавали Мартину каверзные и провокационные вопросы ради скандальных заголовков, но фраза маэстро душ и желаний била все мыслимые и немыслимые рекорды. С учётом прохожих, которые захотели погреть уши о наш разговор,
— Я не дрессировала… — возразила, чувствуя, как задыхаюсь от злости.
Но меня перебили:
— Ох, не дрессировали, прошу прощения. Конечно же, женщины, особенно такие прелестные, как вы, госпожа Эль, имеют свои собственные приёмы подчинения. Боюсь, мне недоступные.
Перед глазами помутнело от ярости. Краем зрения я поймала на себе противно-липкие заинтересованные взгляды трёх оршей и одного полурептилоида, но это меня волновало меньше всего. Только что моего любимого мужчину прилюдно назвали животным, а меня… даже не ночной бабочкой! Хуже, во много крат хуже… Меня! Чистокровную цваргиню аристократической ветви! «Приёмы подчинения»! Память подбросила воспоминание с грязным сараем, где держали Льерта, и сердце кольнуло острой, режущей как скальпель болью. Теперь, когда я призналась самой себе, что люблю Льерта, всё это воспринималось гораздо тяжелее.
Но я не успела сказать всё, что думаю, потому что вернувшийся коренастый орш-продавец окликнул Аюра, а Льерт развернулся вместе со мной и понёс прочь.
— Поставь меня сейчас же! Да я ему всё, что думаю, сейчас выскажу! — разгневанной кошкой зашипела на мужчину, который уверенно прижимал меня к себе и быстро шагал через Глиняный рынок. — Да это пихряк вонючий! Сам он животное! Да чтобы его кто посадил в тошнотворную клетку и продержал там хотя бы сутки…
— Селеста, успокойся, — неожиданно спокойно попросил меня Льерт.
— Успокоиться? Как?! Нет, пусти, я ему всё выскажу! — возмутилась, глядя на мужчину.
Льерт неожиданно нежно поцеловал меня в висок и потёрся только отрастающей щетиной.
— Давай компромисс? Я тебя отпускаю, луж тут нет, но ты никуда не пойдёшь и никому ничего не скажешь. Хорошо?
Моргнула.
— Ладно…
Льерт поставил возмущённую и сбитую с толку меня на влажный песок, с неудовольствием окинул взглядом мои босые ноги, вздохнул, но взял за руку и повёл между рядов. Я молчала, пытаясь переварить случившееся. Будь это Мартин или Юдес, то я, наверное, ещё и ментальную волну словила бы за то, что «позорю», однако и Льерт впервые на моей памяти поступил по-своему, ничего не объясняя. Просто унёс от маэстро, и всё!
Мужчина уверенно шёл вперёд, словно ледокол, и тянул меня за собой, а многочисленные гуманоиды расступались перед ним в разные стороны. Запоздало закралась зыбкая, как топь, тревога… ведь с покойным мужем всё тоже начиналось именно так: вначале была лёгкая симпатия, потом влюблённость, а потом он начал принимать решения за меня, и появились своеобразные наказания за непослушание. Неужели я в который раз шагнула в этот гравитационный колодец? Смогу ли я вовремя уйти от Льерта?..
— Селеста, ангел мой, я не хотел тебя вмешивать во всё это… но чувствую, что это будет ошибкой. — Мужчина обернулся и, словно прочитав мои мысли, спросил: — Тебя интересует, почему я не дал поссориться с Аюром, ведь так?
— Да, так, — растерянно ответила, в который раз поражаясь проницательности одной сероглазой личности.
Вокруг сновали туда-сюда торговцы и покупатели. Шум, гам, ругань и крики… Мы мешали повозкам и тачкам, но Льерт ни на что не обращал внимания.
На миг показалось, что вокруг не разношёрстные оентальцы, а многочисленные цварги в деловых костюмах и роботы-репортёры. Все лезут с микрофонами, чтобы взять интервью у Гю-Эля после ввода очередной поправки к закону о разработке муассанитовых шахт, а он сжимает резко мою кисть, давая понять, что я должна улыбаться, так толком мне не объяснив, почему часть населения поддерживает нововведения, а часть возмущена… «Это не женское дело. Ты всё равно не поймёшь, Селеста, тебе будет скучно…» Мартин широко скалится и принимает поздравления, от него пахнет приторно-сахарной жвачкой, которую он всегда жуёт, когда волнуется, чтобы не дай Вселенная не стесать эмаль и не испортить себе прикус.
И вновь через воспоминания проступает озабоченное лицо Льерта: хмурая морщинка между светлых бровей, поджатые губы, обеспокоенность в глазах цвета расплавленной ртути.
