Подобно тому как человек испытывает душевный подъем и познает восторг мистицизма, попав в монастырь, в «Белом цветке» Анри постигал сокровенные секреты человеческой сексуальности. Он прислушивался к разговорам и перебранкам девушек, становился свидетелем их бурного проявления чувств и извращенных ласк. Ему они доверяли свои секреты – иногда по-детски наивные, а порой и совершенно порочные. Среди необозримого пейзажа человеческой души его взору открывались все новые пропасти разврата, но попадались и неожиданные островки невинности.
Он проник в самое сердце лабиринта их этики. Мог понять и утешить Адрианну, которая как-то утром ворвалась к нему в комнату и, размазывая по щекам слезы, призналась, что получила удовольствие от ласк клиента.
– Да, мне было хорошо! Хорошо! – всхлипывала она. – Я скотина, шлюха, ничтожество! Что я теперь скажу своему любимому на следующей неделе, когда он спросит, была ли я ему верна?
Анри слышал, как мадам Потьерон во время обеда стучала ложкой по столу, дабы положить конец всякого рода непристойным разговорчикам строгим окриком: «Пожалуйста, барышни, не забывайте, где вы находитесь!» Он даже присутствовал при визите доктора по понедельникам, делая зарисовки встревоженных девушек, покорно выстраивавшихся в очередь перед дверью комнаты, где проходил осмотр, мастерски передавая пафос и совершенную нелепость сцены, подобно тому как в прежние годы ему удавалось подметить агонию больничных анатомических театров и безудержное веселье «Мулен Руж».
Вечером накануне своего отъезда, после обеда он играл в домино с Александром Потьероном.
– Жаль, конечно, месье Тулуз, что вы уезжаете, – вздохнул муж мадам.
Они были одни в столовой. Свет лампы, висевшей под самым потолком, создавал в комнате интимную обстановку, придававшую ей сходство с жанровой картиной какого-то голландского художника.
– Мне вообще-то не хочется съезжать, – признался Анри. – Но я обещал сделать афишу для одной знакомой.
Александр смотрел на него с явной завистью.
– Хорошо вам… Вы-то, по крайней мере, можете в любое время отсюда уйти. А как тут с вами было хорошо, вы, можно сказать, стали членом семьи. Все эти женщины ужасно действуют на нервы. Они тут повсюду, расползаются по всему дому, словно тараканы. – Он снова наполнил стакан Анри. – А как насчет того, чтобы пойти выпить в мужской компании?
Когда Анри и его спутник тем вечером вошли в кафе «Патри», три немолодых господина, хозяева находящихся по соседству борделей, увлеченно играли в карты. Они ежевечерне встречались здесь, чтобы немного отдохнуть от дел и обменяться профессиональными новостями. Подобно Потьерону, они все еще не утратили остатков некоторой былой привлекательности. Однако возраст, малоподвижный образ жизни и прочие заботы наложили отпечаток на их внешность. Под глазами у них были мешки, а лоб неизменно наморщен, брови сурово сдвинуты. В свои сорок с лишним или пятьдесят с небольшим они уже не походили на тех дерзких сутенеров, которыми были когда-то. Теперь они задумчиво крутили усы и терли подбородок с видом деловых людей, на плечи которых возложена огромная ответственность. Шляпы, галстучные булавки и цепочки от часов придавали им вид добропорядочных, процветающих приказчиков – вот только почему-то не очень счастливых.
– Мы закончим через минуту, – сказал Мариус, которому принадлежал бордель на улице Монтескье.
Изящным жестом он указал Анри и Александру на два свободных стула у их столика.
Еще какое-то время игра продолжалась в гробовой тишине. Затем игроки один за другим бросили карты на стол. Игра закончилась.
– Мариус, ты снова выиграл. Ты просто-таки везунчик, – поздравил Анри победителя.
– А вот тут, месье Тулуз, вы глубоко ошибаетесь, – печально произнес Мариус. – Как там в этой пословице: «Везет в картах – не везет в…» Ну, короче, в делах. Это мой случай.
Послюнявив карандашный огрызок, он принялся торопливо записывать какие-то цифры на клочке бумаги.
– Ты, Филибер, должен мне два франка и пятьдесят сантимов. А с тебя, Антуан, один франк и пять су.
Проигравшие принялись извлекать монетки из черных кожаных кошельков.
– Вот вы только что сказали, что мне везет, – продолжал Мариус, снова обращаясь к Анри и между делом ссыпая мелочь в жилетный карман. – А на самом деле перед вами, наверное, самый неудачливый человек на свете. К нам сегодня, как всегда, приходил доктор. И что вы думаете?! Сразу две потери! Две мои лучшие цыпочки! Так что теперь мне нужно начинать подыскивать им замену. Хлопот не оберешься. Да… дела идут не так, как раньше. Уж можете мне поверить.
– Это все из-за девчонок, – не задумываясь, заявил Филибер. – Они изменились. В прежние времена были такие покорные, уважительные, трудолюбивые, заботились о том, чтобы у дома было доброе имя. А какие душевные были!.. Вон, когда в восемьдесят пятом умер Виктор Гюго, помнится, мои цыпочки были так подавлены, что даже нацепили ленточки траурного крепа туда и туда – он сделал соответствующие жесты – и в ту ночь отказывались обслуживать клиентов.