Суд, Тюрин точно помнил, располагался в здании городской администрации: сером двухэтажном доме, стоявшем на вершине центральной горы, отчего так и назывался: «Дом на горе». Внутри сегодня было глухо и пусто. Осмотрев большую карту Боголюбова, стилизованную под старину, висевшую напротив входных дверей, Саша наудачу открыл первую же дверь с табличкой «Ответственный по обеспечению ГО при ЧС». Там сидел худой парень, которому на вид можно было дать лет шестнадцать, и, откинувшись в глубоком кресле, откровенно играл во что-то в телефоне. «Скажите, а судья на месте?». «Понятия не имею», – беспечно ответил тот, не поднимая глаз. Саша подумал, что это последний человек в городе, которому он доверил бы ГО при ЧС, и прошёл по всему первому этажу, читая названия кабинетов, которых здесь всего было около десятка, затем поднялся на второй и сразу очутился у открытых двустворчатых дверей, в которых виднелся небольшой зал, напоминавший судебный. Поставленные в два ряда стульчики, между которыми оставлен проход, кафедра на подиуме перед ними и столы, похожие на школьные парты, слева и справа от неё. Прямо на розовых шероховатых обоях, которыми было оклеено всё помещение, снова висел портрет Пущина: с торжественно-удручённым выражением лица.
Вдоль стены ходила крупная, хотя и не толстая женщина в леопардовом платье. У неё была короткая стрижка, светлое мелирование в тёмных волосах, и она сильно сутулилась. Длинное платье с хищным узором питона висело на её странной фигуре, как мешок: большая голова, под ней толстая шея переходила в широкие плечи, а затем тело всё сильнее и сильнее сужалось, обращаясь в длинные тонкие ноги с тщедушными щиколотками и завершалось высокими лакированными туфлями на длинных узких каблуках. Женщина словно вырастала из туфель и парила, сильно раскачиваясь, готовая вот-вот отвалиться от своей ненадёжной опоры. Она ещё и сильно сутулилась, от чего напоминала наскоро прописанный вопросительный знак: завиток вывели старательно, жирной чертой, а нижнюю точку поставили уже второпях, еле обозначив и смазав. Она что-то рассыпала прямо возле плинтуса из картонной прямоугольной коробочки, которую сжимала в руках, конечно, с длинными и острыми ногтями. «Тараканов, что ли, травит?», – мельком подумал Тюрин.
– Не подскажете, где я могу увидеть судью? – громко поинтересовался Саша. Женщина вздрогнула и уставилась на дверь. На простоватом лице её с большим носом и дряблыми щеками густо выделялись толстые линии нарисованных чёрным бровей.
– Это я.
– У вас скоро слушание?
– А вы из Тулы? – деловито спросила она вместо ответа.
– Нет, я из Москвы, – уверенно ответил Саша, не давая лишней информации.
Вопросительный знак резко выпрямился, обратившись в восклицательный.
– По какому вопросу будет слушание? – Саше нравилось, как внезапно у него получился этот деловитый уверенный тон; нравилось, как послушно она подчинялась его сухому голосу.
– Да ничего особенного, по алиментам… А вы что?.. Меня просто не предупредили, – судья была в смятении.
– И не предупредят. А что вы делаете? – продолжал экспериментировать Тюрин, не предполагая, до какого предела его может довести это развлечение.
– Соль рыссыпаю, – отрапортовала женщина.
– Соль? Для чего?
– Ну, – она немного смутилась, но, впрочем, видимо, не считала это чем-то необъяснимым, – я всегда так делаю. Чтобы всё хорошо было… Никто не вмешался, то есть, из этих, – она неопределённо закатила глаза к потолку, что означало ожидаемое полное понимание.
– Я только хотел вам сказать, – продолжал Саша строго, – что стыдно приходить к молодой женщине, многодетной матери, беременной, и пугать её несуществующими делами, грозить невозможными последствиями, которые не только не в вашей власти, но и вообще не в вашей компетенции! Ужасно, так убого использовать своё служебное положение!
Как приятно, чёрт возьми, наблюдать её, изумлённо застывшую с коробкой из-под соли в руках, ловившую равновесие на своих каблуках, всё ниже опускавшую плечи, щёки, веки и даже как будто немного приседавшую.
– Нет, она не жаловалась и тем более не просила разобраться. Я всё узнал случайно, от третьих лиц. Но защитить её есть кому, да она и сама ничего не боится. А вам, надеюсь, хотя бы неловко – ведь вы, может быть, сама мать, и уж точно женщина, и могли бы войти в её положение!
С этими словами Саша развернулся и сбежал вниз по лестнице, как ни велико было желание наслаждаться замеревшей, словно в стоп-кадре, растерянной судьёй.
На улице уже совершенно беззастенчиво играл ветер и брызнул мелкий дождь: еле видная на просвет мелкая труха сыпалась с тяжёлого неба, не оставляя следов на асфальте. Гора на сером осеннем фоне полыхала красным – повсюду на её стенах из ракушечника выбивался бордовый дикий виноград. В гору на велосипеде поднимался высокий, тонкий, чёрный, как карандашом прочерченный, монах: подоткнув рясу, встав на педалях с неестественно прямой спиной, с трудом крутя их.
