Задача расширения пределов Италии была объявлена одной из важнейших. Войны, по мнению авторов текста, были и остаются исторической неизбежностью и обусловлены наличием «жизненной силы» нации, являясь при этом одной из высших форм национального служения, возможных для отдельной личности. Фашизм, утверждалось в статье, немыслим без экспансии, а экспансия, расширение – немыслимы без насилия, поэтому пацифизм является предательством по отношению к собственной нации, зажатой в тисках Апеннинского полуострова. История страны начиналась заново, и только древнеримские доблести, католическая вера и монархия могли быть идеалами или союзниками фашистской партии.
Тогда же для лучшего закрепления этих идеалов в Италии и ввели новое летосчисление – от похода на Рим. Правда, в отличие от ненавидимых Муссолини французских якобинцев, годы фашистской эры не заменяли, а лишь дополняли старые даты. Теоретически, отныне какой-нибудь итальянец мог спросить у приятеля: «В каком году вы открыли свой магазинчик, Джузеппе, в IV (1926 г.) или в V (1927 г.) году?» На практике, разумеется, все пользовались прежним летосчислением, не считая, конечно, наиболее «идейно выдержанных» партийцев, не забывавших и в частном порядке придерживаться официозной датировки.
Помимо изменений в календаре в Италии начали отмечать день основания Рима, установив в центре столицы грандиозную карту-мозаику с изображением Империи в эпоху ее наибольшего территориального расширения, достигнутого в период правления императора Траяна. Это было недвусмысленным сигналом всему миру – покончив с внутренним противником, дуче все охотнее обращался к внешней политике, намереваясь применять в ней методы, хорошо зарекомендовавшие себя в фашистской Италии. Вместе с укреплением корпоративного государства менялась и тональность официальной пропаганды. Отчасти стараясь отвлечь население от внутренних проблем, в то же время она отражала изменения в настроениях высших эшелонов власти, начиная с самого Муссолини.
Уже второе в ХХ веке глобальное потрясение Запада (первым стала Мировая война) означало, по мнению дуче, что «дух Великой французской революции» окончательно почил в бозе, а ведущий свой отчет с 1789 года буржуазно-капиталистический мир обречен на гибель. Вместе с ним в область истории должно было отойти и доминирование Франции в Западной Европе, и господство Великобритании на Средиземном море. В то же время, дуче не преминул отметить, что колониальные империи Лондона и Парижа во многом смягчили удар экономического кризиса для их метрополий – стало быть, Италия также должна повторить путь, пройденный англичанами и французами в XVIII–XIX веках, укрепив и расширив собственные заморские владения за счет стремительно слабеющих «буржуазных плутократий». В ретроспективе можно сказать, что именно на рубеже 20–30-х годов определилось новое лицо итальянской дипломатии, что выразилось в постепенном ее разрыве с прежними союзниками по Антанте и начале «большой политики», чьей конечной целью должна была стать гегемония Рима на Балканах, в Северной Африке и на Средиземном море, которое вновь должно было стать «нашим морем», как в эпоху Древнего Рима. «Нам нужен воздух, чтобы дышать, земля для расширения, уголь и нефть для наших машин, горизонты и флот для героизма и поэзии… наша раса обнаруживает ныне столько физической мощи, что ее право на распространение по всему миру так же неоспоримо, как право бурных потоков вливаться в море», – захлебывалась в велеречивом восторге фашистская пресса.
С конца 20-х годов военное производство страны неуклонно расширялось: к середине следующего десятилетия Италия стала своеобразной «танкетной сверхдержавой», опередив все страны мира по числу этого вида вооружений. Изменения коснулись и флота, и авиации, хотя действительная картина итальянской военной мощи была бесконечно далека от созданных пропагандой миражей. Но что толку было обращаться к фактам, если Муссолини явно предпочитал верить красноречивым журналистам, а не бесстрастной статистике? К прискорбию для фашистского режима, дуче всерьез воспринимал фанфаронаду собственной печати, а потому поступал в полном соответствии с газетными заявлениями о военном потенциале страны.
Однако, общественные настроения в Европе сыграли немалую роль в том, что преувеличенное представление об итальянских вооруженных силах постепенно стало доминирующим и оставалось таковым почти до конца 30-х годов. В то время как в «капиталистических странах» царил страх перед повторением событий 1914–1918 гг., в Италии радостно рапортовали о создании «самых лучших в мире» военных кораблей и самолетов, тысяч новых танкеток и сильнейшей в Европе армии. Это стало неплохим подспорьем для итальянской дипломатии, но еще большую роль сыграло то, что новое поколение европейцев не желало расплачиваться за «грехи отцов» или жить в атмосфере ненависти, присущей общественной жизни стран – участников Мировой войны.
