Однако, для того чтобы расчетливо проводить политику «колониального удовлетворения Италии», англичане и французы были слишком связаны по рукам и ногам общественным мнением своих стран. А оно требовало от своих премьеров решительной борьбы за мир во всем мире, но только без единого лишнего фунта или франка расходов и каких-либо жертв от населения. Западные обыватели не хотели повторения сценария Мировой войны: укрываться от газовых бомб ради эфиопов? Нет, спасибо! В Лондоне итальянский посол многозначительно указывал рукой в сторону Германии, где к власти пришли национал-социалисты Адольфа Гитлера, и рассказывал всем, кто желал его слушать, о неслыханной мощи новой Италии. Гранди обманывал не только англичан, но и своего патрона, отправляя ему отчеты с беззастенчиво преувеличенными достижениями итальянского посольства, якобы пользующегося в Англии всеобщим доверием и даже симпатиями двора. Он, впрочем, достаточно точно ощутил нежелание британского правительства вмешиваться в этот конфликт, но в очередной раз не оценил общественных настроений – очень распространенная для диктаторских режимов ошибка.
Англичане и вправду не хотели воевать, но равнодушными они не были. Лига Наций, смысл образования которой декларировался как средство для предотвращения войн, еще раз стала тогда объектом упований «хороших европейцев». Будущее должно было показать – оправдает ли Лига возлагаемые на нее надежды, или же африканский конфликт станет ее лебединой песней. Для французского и английского правительств ситуация вокруг Эфиопии превратилась в отчаянную попытку проплыть между Сциллой желания дуче повоевать своими легионами и Харибдой настроений собственных наций, не желавших молча соглашаться на откровенную итальянскую колониальную войну «за интерес».
В начале 1934 года Муссолини объявил самому пожилому из квадрумвиров, генералу Эмилио де Боно, о том, что в ближайшем будущем Италия атакует и разобьет Эфиопию. Несмотря на ненавистную дуче козлиную бородку генерала, именно де Боно, как наиболее заслуженному фашисту среди кадровых военных, было поручено руководить будущей кампанией. Муссолини остановился на этой кандидатуре еще и потому, что последний возглавлял тогда министерство по делам колоний – вручая руководство герою «марша на Рим», дуче метил в несколько целей сразу. Во-первых, как он считал, де Боно будет управлять проще, нежели его коллегами из Генерального штаба или министерства обороны; во-вторых, Муссолини собирался придать колониальной войне статус «идеологического похода», мечтая о том, чтобы именно его дивизии фашистской милиции сыграли наиболее яркую роль в грядущей кампании. Де Боно, давно оторвавшийся от военной касты, должен был стать надежным исполнителем воли дуче. Генерал отправился в Африку, чтобы подготовить все к благоприятному осеннему сезону: наступивший после длительных дождей сухой период позволил бы механизированным колоннам итальянской армии двинуться на врага. Осторожный де Боно не желал рисковать понапрасну, а кроме того, генерал опасался не только эфиопских солдат, но и своего коллеги, мстительного маршала Пьетро Бадольо, который в то время занимал пост начальника Генштаба. Презиравший де Боно и завидовавший этому «политическому солдату» Бадольо потребовал более основательного подхода к развязыванию войны, указав на то, что вторжение должно быть массированным и технически подготовленным. Скрепя сердце, дуче пришлось перетряхнуть итальянский бюджет. Некогда медвежий угол итальянской колониальной империи постепенно превращался в объект, пожирающий ресурсы и людей: война еще не началась, но деньги на подготовку 300-тысячной армии к походу на Аддис-Абебу расходовались вовсю.
Между тем колониальная администрация принялась создавать предлоги для реализации военных планов, что самым прискорбным образом не совпадало со степенью итальянской подготовки к войне. Осенью того же года фашисты организовали откровенную провокацию. К месту демаркации эфиопо-британо-итальянской (сомалийской) границы подошел крупный отряд итальянской пехоты, сопровождаемый самолетом. Британские офицеры вскоре удалились, после чего между эфиопами и итальянцами начался бой. Разумеется, что по версии Рима именно эфиопы открыли огонь первыми и убили нескольких солдат, после чего итальянцы перешли к ответным действиям и, перебив сотню врагов, заняли спорные приграничные территории. А самолет-де был поднят в воздух заранее, на всякий случай.
Хотя после прошлого инцидента с греками такой прием со стороны итальянцев был по крайней мере вторичен, случившееся, что называется, открывало двери для переговоров. Покуда фашистская пропаганда обличала коварство африканцев, итальянские дипломаты реализовывали полученные возможности: к Эфиопии были предъявлены стандартные в таких случаях требования извинений, выплат и выдачи виновных в инциденте. Но как отреагируют на это союзники Италии?
