Первыми высказались французы. Приехавший в январе 1935 года в Рим министр иностранных дел Франции Лаваль видел в Германии главного противника и был готов поступиться многим в поисках поддержки в этом противостоянии. Если речь зашла даже о дружбе с СССР, то тем более министр был готов на большее ради сохранения союза между Парижем и Римом. Особенно когда это «многое» означало лишь разрешение Муссолини укрепиться в регионе, где Франция не имела особых стратегических интересов. Стоит ли переживать из-за французского Сомали, если враг будет вновь угрожать Парижу?
Неудивительно, что Лаваль и Муссолини быстро достигли согласия. Высокопарно названные «Римским пактом» соглашения разменивали колониальные уступки со стороны Франции на франко-итальянские гарантии австрийской независимости (а следовательно, по мнению французов, фиксировали итало-германские противоречия). Хотя сам дуче впоследствии едко заявлял, что французы расплатились с ними песком (речь шла о территориях, которыми приросла итальянская Ливия), тем не менее участок французского Сомали, также полученный тогда Италией, несомненно, облегчил подготовку вторжения в Эфиопию.
В общем, нельзя было сказать, чтобы французы заплатили слишком дорого, но, как оказалось впоследствии, они заплатили впустую. Достигнутые соглашения оказались мертвой буквой в ключевом для Парижа моменте – противостоянии Берлину. Дуче же, достаточно откровенный с французским министром относительно будущего Эфиопии, сделал из визита Лаваля недвусмысленные выводы и начал отправлять в Африку дивизию за дивизией.
С британцами было сложнее. Во-первых, они были еще большими дураками, чем французы, – по убеждению Муссолини, сравнивающего практичность Лаваля с «идеалистической и пацифистской» дипломатией англичан. Дуче находил в этом лишь глупость и трусость, прикрываемые громкими речами. Во-вторых, Муссолини раздражал тот факт, что руки у британцев были значительно менее связаны, нежели у французов, на них труднее было надавить. Имперский Лондон оценивал ситуацию не так европоцентрично, как французы, и не одобрял галльской поспешности в налаживании контактов с коммунистами и фашистами. Гранди попробовал было поставить эфиопский вопрос перед британским премьером ребром, но тот, не давая ответа по существу, попросил Муссолини «не спешить». Как раз этого лидер фашизма, уже потративший немалые ресурсы на подготовку завоевательной кампании, позволить себе не мог. Форсируя события, дуче предложил союзникам устроить встречу на его территории, в Италии.
Весной 1935 года союзная конференция начала свою работу в Стрезе, городке, давшем ей название. Несмотря на горячее желание Муссолини решить поскорее свой главный вопрос, обсуждения велись только вокруг перевооружения Германии, на днях объявившей о возобновлении воинского призыва. Считавший себя мастером дипломатии, дуче счел молчание своих партнеров, не поднимавших тему кризиса в Восточной Африке, знаком согласия на итальянский военный поход. Во время подписания итоговой декларации, демонстрирующей единство союзников в желании сохранить принципы Версальского мира в неприкосновенности, он добавил – в Европе. Союзники не возразили, и Муссолини торжествовал. По его мнению, это означало молчаливую готовность принять его войну с эфиопами.
Слишком рано. С дуче произошла типичнейшая ошибка авторитарного лидера, привыкшего отождествлять государство с нацией – и себя, конечно, тоже. Хотя британская дипломатия и не отреагировала на достаточно прозрачные намеки Муссолини в Стрезе, это вовсе не означало, что той же позиции будет придерживаться британское общество. Если для Италии подобной проблемы тогда не существовало в принципе, то у англичан разразился кризис.
Лига Наций уже ввела эмбарго на поставки оружия в обе страны – потенциальные участницы войны, но для Италии это не предтавляло затруднений, напротив, даже играло на руку – Эфиопия же практически лишилась возможности подготовиться к сопротивлению. Намного больше затруднений итальянской дипломатии принесло искреннее стремление английского общества добиться торжества Лиги Наций и ее принципов. Перестановки в британском кабинете привели к созданию специального министерства по делам Лиги, которое возглавил молодой и перспективный консерватор Энтони Иден. Теперь ему предстояло напрямую обсудить с итальянским диктатором будущее Эфиопии. Для Муссолини это означало крайне неприятную перемену в уже решенном, казалось бы, деле. Он счел себя обманутым и встретил британца подчеркнуто холодно.
