Тёмный сталкер, о котором болтали без разбора в «рыгаловках» Зоны — никто иной, как Васильев, призванный карать за любую несправедливость.
Доктор же — напротив — оберегал каждую живую тварь от мелкого тушкана до бестолкового, бравого сталкера, пришедшего в Зону поживиться Её дарами…
На грани сна и бодрствования, Калашу казалось, что он смотрит немое кино, заранее зная, диалоги главных героев. Слова сами возникали в его голове… А точнее, уже давно там были… С самого его рождения.
«Ты хотел знания? — Спросил бесстрастный голос. — Но знаешь ли ты его цену?»
Безусловно, Калашников знал. И стократно жалел, что не остался в своей шикарной, московской квартире, ведя размеренную, праздную жизнь богача. Отлаженный бизнес, красотка-жена, мягкие, хлопковые простыни против холодных схронов и вечно пьяных сталкеров в пропахших сивухой барах Зоны… Но одновременно с тем он ликовал. До мурашек, до тошноты, смеясь, как маньяк, оценив задумку невидимого режиссёра.
Он больше не был Тёмным Сталкером, а шёл по проселочной дороге из Дитяток в Зону. С досадой зажимая разбитую губу худющей рукой, он не плакал, не злился, а размеренно дышал, пытаясь унять разбушевавшееся сердце. Ещё неделю назад его старший брат ушёл в Зону, оставив его с бухающим по-черному батей. А сегодня тот напился и всласть измутузил до кровавых соплей ничего не понимающего сына… Бил так, что кровь, наполняющая его рот, скатывалась густыми, неровными струйками на грудь, усыпая ассиметричными пятнами старую футболку.
В ней он и ушёл, не смотря на октябрь, накинув на плечи лёгкую куртку. Рядом с ним, на поводке, трусила дворняга — Лэсси. "Прибьёт ее батя по пьянке, — размышлял парень, глядя на её худое, клокастое тельце. — Жаль животину… Ну и подсуропил мне Серый, — с какой-то небывалой грустью подумал он. — Хоть бы адрес оставил».
— Здорова, бродяга, — догнал его невысокий мужчина в очках. — Мне тут местные передали, что ты в Зону решил рвануть? Вот так, с собакой и без снаряги? По какому случаю кипиш?
— Брата ищу, — неприветливо буркнул парень, но темпа не сбавил.
— Да не беги ты так, торопыга. — Запыхался «очкарик». — Как брательника зовут? Может, подсоблю, чем смогу.
— Серый, — неожиданно остановился подросток. — Ты — сталкер? — Округлил он глаза и уставился на мужичка.
— А то, — подмигнул тот, потрепав за загривок необычно спокойную Лэсси. — Пойдём, отведу тебя к брату. — И протянув подростку пачку бумажных платков, вздохнул. — Да, потрепала же тебя жизнь… Как звать-то?
— Мутом меня кличь, — сдвинул брови парнишка.
***
Очнувшись в осколках Монолита, Калаш долго не мог прийти в себя. Но теперь он помнил всё до мельчайших деталей. Мелкие ранки, как от иголок, на руках и лице, саднило.
Рядом лежал неподвижный и немного бледный Воронин. Рана на его затылке ещё немного кровила, но уже изрядно запеклась.
Фанатики к тому времени уже покинули машинный зал. Петренко и Шмель, суетились над бездыханным телом Сёмы. Серый и тщедушный, он скрючился у стены, защищая неизвестный Калашникову прибор. А из груди его торчала тусклая, длинная глыба, когда-то бывшая частью Монолита…
Сам Исполнитель Желаний, казалось, навсегда исчез. Но Калашников знал — это только начало.
Взвалив Воронина на плечо, Викинг в одиночку отнёс его к выходу, на воздух.
— Что это было? — Сипло произнёс Кося, стирая с лица кровь. Очевидно, ему тоже досталось градом осколков. — Монолит взорвался… Так вообще бывает?
— Бывает, — ответил Калашников и удивился своему голосу — настолько чужим он был. — Чего только не бывает, я бы сказал…
Петренко обернулся, ненадолго задержав взор на Калашникове.
— Задумался. — Прокряхтел он, поймав встревоженный взгляд бизнесмена. — Очнулся?
Подав Калашу руку, полковник с Виком приподняли его с земли, усаживая на единственный уцелевший в суматохе боя стул. Одной ножки не хватало, и он качался, но Калашников смог найти баланс.
— Надо сжечь Сёму. — Нахмурился Петренко. — А то, чего доброго, зомбанётся или станет матрицей по трупу.
— Чего-чего? — недоверчиво переспросил Кося.
— Кикиморой, бестолочь. — Повысил голос Петренко. — Столько лет Зону топчешь, а как был дуриком, таким, наверное, и помрёшь, Господь, прости!..
— Да не газуй, полковник… — неожиданно спокойно парировал Кося. — Выбрались из переделки, значит, Он уже нас всех простил… Живём дальше. Если всё это, — обвёл он руками усыпанный телами машинный зал, — ещё можно назвать жизнью.
— Такие вот пироги, ребятки, — окончив рассказ, Филонов оглядел притихшую группу мутнеющим взором. — Сил немного осталось, — вздохнул он. — Главное — успеть предостеречь Вас…
— Береги силы, — похлопал его по плечу удивленный рассказом Бочка.
Но Депутат лишь отмахнулся:
