— Ничего страшного. Нададут тумаков, ну и что?.. Хо, хо! Шкура у меня дубленая, а сердце закаленное!.. Эх, Веруха-дуруха!..
Москва. ЦК комсомола. Широкая лестница на второй этаж.
Вхожу в продолговатый кабинет Котова.
— Михаил Иванович, зачем я понадобился на бюро, не знаешь?
На меня он не смотрит, а устремляет карие со светлячком глаза в бумагу. Спрашивает:
— У тебя в отделении все благополучно? С книгами, с кадрами?
— Вроде бы…
— Прости, готовлю спешный документ.
Котов проводит рукой по гладким русым волосам, зачесанным назад. Строчит по бумаге быстро, перо скрипит.
«Знает, но набрал в рот воды, не хочет первым преподнести горькую пилюлю… Или это дипломатия на тараканьих ножках?..»
Захожу к Пенкину.
— Знаешь, зачем меня вызвали?
— Знаю, что вызвали, но почему — понятия не имею!
— Котов молчит, ты не в курсе… Странно!
Двенадцать часов.
Появляюсь в приемной Михайлова.
За секретером, до предела пунктуальный, исполнительный, по-военному подтянутый помощник Михайлова Вася Поляков. Он кивает на дверь кабинета:
— Проходи, товарищ Дьяков. Тебя ждут. Опаздываешь на полминуты.
Михайлов и Иванов — за столом заседаний. Здороваюсь. Приглашают садиться.
— Бюро было вчера поздно вечером, — говорит Михайлов. — Ваш вопрос решен. Придется покинуть издательство.
— За что… Николай Александрович?! У меня все в порядке.
— Потому и придется, что все в порядке.
— Не понимаю…
— Переводим вас из Ленинграда в аппарат ЦК заместителем заведующего отделом пропаганды. Дела передадите товарищу Октябрьской. С ней обо всем договорено.
— Чем скорей, тем лучше! — добавляет, пряча улыбку, Иванов.
Я немею.
— Вы что, не согласны? — задорно спрашивает Всеволод Николаевич.
— Решение бюро состоялось, согласовано с ЦК партии, — поясняет Михайлов. — Так что, товарищ Дьяков, готовьтесь к новой работе.
— Николай Александрович!.. Всеволод Николаевич!.. Вы понимаете… для меня это… В Ленинграде… дают квартиру на Суворовском проспекте…
— В Москве тоже получите квартиру, — заверяет Михайлов. — Вы быстро и хорошо наладили ленинградское отделение, нужно теперь и тут помочь. Будете курировать «Молодую гвардию», комсомольские журналы. Их у нас хватает. В издательстве сейчас трудное положение: Близненков, собственно говоря, остался один, Тюрин — на загранработе, в журнале «Проблемы мира и социализма» главного редактора еще не подыскали.
— Если есть решение, то что же?.. Я — солдат! Приказ партии — закон! Приложу все старания…
— Мы тоже так думаем! — Иванов кивнул головой. — «Сейте разумное, доброе, вечное…» О деталях работы вас проинформирует Котов. Зайдите в управление делами, обговорите все о житье-бытье, оформляйтесь в отделе кадров, завтра же — в Ленинград, передавайте дела и быстрей в Москву. Возможно, товарищ Октябрьская на какое-то время задержится в горкоме комсомола, так вы пока поручите руководство своему заместителю.
Сбегаю на второй этаж, к Котову. У него — Пенкин. Оба сияют, словно две луны.
— Поздравляю! — Котов протягивает руку.
— Спасибо. Но зачем вы оба устроили «спектакль»? Ведь знали же! Хотя бы мало-мальски намекнули!
— Так тебя же не я и не Михаил Степанович вызвали, а Михайлов, — говорит Котов. — Он первым и должен был сообщить о твоем назначении.
— Соблюдали, выходит, секрет полишинеля?
— Твоему переводу больше всех радуюсь я! — говорит Пенкин. — Теперь будет удобней заниматься драматургией.
Получив исчерпывающую инструкцию от Котова, пообедав с ним и Пенкиным в столовой для ответственных работников Цекамола, пройдя все оформительские инстанции, попадаю в номер гостиницы «Москва» где-то около одиннадцати вечера, усталый «до потери сознательности»! Звоню в Ленинград:
— Укладывай, Веруха, чемоданы, возвращаемся в Москву. Буду работать в аппарате ЦК комсомола.
В трубке — спокойный голос:
— Сегодня не первое апреля.
— Сущая правда!
— Нет, серьезно?
— Вполне! Заместитель заведующего отделом пропаганды. Я, знаешь, уверенно смотрю в лицо столь непредвиденному крутому повороту.
— Ой!.. У меня давление повышается…
Уткнув нос в подушку, начинаю засыпать. Вдруг — телефонный звонок. «О, чтоб тебе!»
— Слушаю!
— Товарищ Дьяков? Вас беспокоит дежурный администратор, простите. Вы не сдали нам военного билета.
— Что вы! И паспорт, и билет — все сдал! Поищите лучше.
— Поищу. Скажите, вы какого года рождения?
— Девятьсот второго.
— Так какого же рожна лезете в ЦК комсомола! — В трубке громкий смех. — Борис, это я — Котов!
— Ну и ну, Михаил Иванович!.. Откуда звонишь-то?
— Из вестибюля. Спускайся в ресторан, надо отметить твое восшествие на амвон!
— Спа-ать хочу!
— Успеешь, старик, выспаться. Мы скромно: бутылочку пива и — по домам!
У дверей ресторана меня ждут Котов и Пенкин.
Заняв столик и, конечно, не ограничившись бутылкой пива, заказываем по натуральному бифштексу. Под журчащие, кричащие звуки оркестра можно свободно откровенничать: на соседних столиках все равно не расслышат. За пенящимся «Жигулевским» пивом, сочными, кровянистыми кусками мяса разговаривать вкусно.
— Вашу «Крепость» еще никто не взял? — спрашивает Котов.
— Неприступная! — саркастически замечает Пенкин.
