Зазвонила «вертушка». Михайлов взял трубку. Глаза его потускнели. Поднялся.
— Сегодня, в десять утра, скончался Михаил Иванович Калинин…
Мы все разом, как по команде, встали из-за стола заседаний.
Длительная скорбная пауза.
— Беседу продолжим после, — сказал Михайлов. — Должен идти в ЦК партии.
…5 июня. Семь часов вечера. Солнце струящим светом заливает Красную площадь.
Мы — представительная делегация ЦК комсомола — с траурным стягом и окаймленным черной полосой портретом Всесоюзного старосты, расположились в первых рядах москвичей перед Мавзолеем. На трибуне — Сталин в окружении членов Политбюро. Он явно чем-то обеспокоен. Что-то сказал стоящему рядом Швернику — теперешнему Председателю Верховного Совета СССР. Отошел вглубь, вернулся к парапету, окидывал нетерпеливым взглядом площадь. Долго не начинался митинг. Вдруг со всех прилегающих к площади улиц, переулков хлынули колонны трудящихся столицы с траурными знаменами, с портретами Калинина. Выяснилось: Сталин потому нервничал, что увидел незаполненную площадь, кто-то, видимо, перестарался услужить! И было отдано распоряжение открыть всем доступ на похороны.
Я слушал речь Николая Михайловича Шверника. От волнения кровь стучала в виски. Перед мысленным взором вставал образ Калинина. Мое воображение рисовало (уже не первый раз!) трибуну пленума обкома ЦЧО в феврале тридцатого года и стоящего за ней Михаила Ивановича. А вот он в доме Мичурина, «ждет приема»… В саду великого ученого… Думалось, что Калинин — страстный большевик-ленинец — всегда, несмотря на преклонный возраст и тяжелую болезнь, будет с нами…
Сталин и его соратники подняли с артиллерийского лафета гроб с прахом Калиныча, понесли к открытой могиле, туда, где у Кремлевской стены захоронены в землю Свердлов, Дзержинский.
В вечернем небе пронеслись самолеты.
Орудийный залп.
Звуки «Интернационала».
После похорон я не сразу вернулся на работу. Отделившись от товарищей, прошелся по Александровскому садику. Теплый ветер, тишина аллей с густыми зелеными деревьями и цветочными клумбами как бы согревали тоску, засевшую в груди. Вспомнилась статья Алексея Максимовича Горького на смерть Ленина. В ней говорилось: «…нет сил, которые могли бы затемнить факел, поднятый Лениным в душной тьме обезумевшего мира». Ведь и рука Калиныча была всю его жизнь рядом с могучей рукой Ленина, размышлял я, тоже поддерживала факел новой светлой жизни… Тяжело провожать в последний путь творцов великой истории!
По просьбе издательства я прочитал рукопись научно-фантастического романа Юрия Долгушина «Генератор чудес». Близненков хотел узнать мое мнение, что-то его смущало, а что именно — не сказал. «Очевидно, через директора издательства мне устраивает экзамен блондинка из пропаганды, — думал я. — Мое заключение о «Генераторе чудес» должно быть обстоятельным, строго мотивированным. Ошибиться с выводами, да еще на самой начальной ступеньке работы в ЦК комсомола, нельзя ни под каким видом. Первый блин комом может иметь нежелательные последствия».
Убедился: все происходящее в сочинении Долгушина витает вне времени и событий. Центральный образ инженера Гунгусова, его идея генератора чудес — абсолютно нереальны. Фантастика, рассуждал я, должна иметь под собой твердую почву возможных фактов, пусть невероятных, но возможных. По-видимому, на замысел писателя в какой-то мере повлиял научно-фантастический роман Алексея Николаевича Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Долгушин хотел увязать приключенческий сюжет с политической, антифашистской темой, но не получилось. У Толстого — иное дело. Центральный персонаж романа инженер Гарин — изобретатель смертоносного луча — показан героем-одиночкой, завзятым индивидуалистом, в этом образе Толстой как бы утверждает неминуемый крах индивидуализма, вскрывает прямую противоположность идеи диктатуры технической интеллигенции интересам народа. Алексею Николаевичу нельзя отказать в смелом предвидении возможного будущего физики, астрономии, геохимии, в проницательности научно-технической мысли. А у Долгушина все построено умозрительно-прожектерски, на недопустимой с научной, с политической точек зрения выдумке.
Все это я высказал напрямик Близненкову.
Он даже… обрадовался.
— Какую оплошность, черт побери, едва не допустили! — признался Андрей Владимирович. — Эх, нет Тюрина!.. Немедленно расторгну с Долгушиным договор!
— Вот этого как раз делать не надо.
— Что же прикажешь?
