— Приказывать ничего не собираюсь. Но прошу проявить здесь известную осторожность. Юрий Александрович Долгушин — уважаемый литератор. Ошибся? Думаю, да. От ошибок никто не застрахован. Бурный поток фантазии унес его к неведомым каменистым берегам. Что же, казнить его за это?.. Писатели — люди легко ранимые. Рубить сплеча их произведения, выбивать из творческого седла недопустимо. Вызови автора и спокойно, без взвинчивания, раскрой всю несостоятельность его замысла, но при этом — никаких криминалов, никаких ярлыков в адрес автора! Договора ни в коем разе не расторгай, сразу же травмируешь писателя. Предложи еще раз все хорошенько проанализировать, может, он найдет иные ходы. Короче говоря, будь автору не прокурором, а партийным руководителем ленинского толка. Понял, Андрей Владимирович? Сильно потянешь — любая веревка лопнет. Это не в наших интересах.
— Гм!.. Пожалуй, ты прав.
В наш разговор ворвался телефонный звонок.
В трубке — голос Веры:
— Борька! Нас выселяют из гостиницы!
Выселение из гостиницы оказалось приятным: нам отвели дачу в подмосковном поселке Быково. Туда выехали на лето с семьями ответственные работники Цекамола вместе с двумя секретарями ЦК — Александром Ермолаевичем и Александром Николаевичем.
Двухэтажные деревянные дачи с просторными верандами, пирамидальные тополя, большие кустарники, цветочные клумбы, застекленные беседки (в одной из них — бильярд), дорожки, по обеим сторонам которых деревья низко протягивают зеленые ветви — все это делало поселок уютным, приспособленным для отдыха. Но когда же отдыхать? Только по воскресеньям. Вместительный автобус ежедневно увозил нас в Москву около десяти утра, а привозил обратно в третьем, а иногда и в четвертом часу ночи.
Однажды, играя со мной в бильярд, Александр Ермолаевич спросил:
— Что у вас там с романом Долгушина? Почему не поставили вопроса на бюро?
— Ни к чему! Все и так утряслось. Близненков по-хорошему беседовал с автором. Будет Долгушин перерабатывать роман или нет — покажет будущее.
— Правильно! Не надо из тлеющих угольков раздувать костер, если можно угольки погасить одним плеском воды, чтобы не чадили.
В конце июня меня вызвала «хозяйка пропаганды» (так заочно мы прозвали пышноволосую блондинку). Она сидела за столом, внутренне взъерошенная, с округленными глазами, как сова на ветке.
— Все же вы, товарищ Дьяков, напрасно самостоятельно решили вопрос о романе Долгушина. Следовало посоветоваться, — нравоучительным тоном сказала она. — В другой раз не торопитесь с единоличным решением вопросов. Тут вам не издательство, а вы не директор! Вы заместитель заведующего отделом пропаганды Центрального Комитета ленинского комсомола, учтите!
— Учту.
— Теперь вот что. Стала выходить раз в декаду газета Управления пропаганды и агитации ЦК партии «Культура и жизнь». У меня — первый номер. Прочтите досконально, особенно статью «О литературной критике». Теперь на страницах этой газеты мы будем давать открытый бой идеологическим противникам, вольным или невольным их пособникам… Идите!
Вернувшись к себе в комнату, развернул газету. Внешне солидная, большого формата, колонки широкие, четкий шрифт. Прочитал от строки до строки: глубокой партийностью, целенаправленностью пронизаны материалы, острая, нелицеприятная критика. Что ж, приятно!
Статью «О литературной критике» подписали председатель Иностранной комиссии Союза писателей Григорий Владыкин, профессиональный литературовед Борис Сучков и возглавляющая в Союзе писателей комиссию по теории литературы и критике Евгения Ковальчик. Имена авторитетные. Они отмечали, что главный порок современной критики в том, что она поставила себя в услужение отдельным ведомствам и писателям, захваливает их посредственные произведения, нередко охаивает ценные произведения других литераторов. И еще, подумал я, одни и те же пишут об одних и тех же!.. Авторы подчеркивали:
«Нам нужна объективная, принципиальная большевистская критика. Нам нужна марксистско-ленинская критика, раскрывающая процессы, происходящие в обществе, способствующая воспитанию коммунистической сознательности, критика, сочетающая высокую идейность со всесторонним и требовательным анализом художественной формы».
Я поделился своими соображениями об этой статье с Пенкиным в автобусе поздней ночью по дороге в Быково.
— Любопытно, к каким критикам попадет на зубок наша пьеса «Студенты»?
— Надо полагать, Миша, что Малый театр не подведет. Актеры сумеют прочитать пьесу.
Помолчали.
— Должен признаться, Боря, — после короткой паузы заговорил Пенкин, — я отослал «Студентов», по совету Котова, министру Кафтанову.
— Давно?
— Недели две назад.
— Почему не сказал?
