Да, но ведь это все у Ахматовой
Михаил Зощенко… Его жестко осудили за то, что он перегнул палку в сатирическом задоре. Удивительно быстро наши талантливые литераторы забывают, кто они, где они, для кого и что пишут?! Тем не менее самое решительное осуждение отдельных порочных вещей не должно ведь, по-моему, обесценивать все ранее написанное Зощенко?.. Своими глазами я читал присланное Горьким из Сорренто письмо Зощенко, хвалившее сатирика, который занял видное место в литературе 20 и 30-х годов. Очевидно, после высокой похвалы писатель решил, что ему все дозволено?! Литературное дело, указывал Владимир Ильич, всего менее поддается механическому равнению, нивелировке, в литературе надо обеспечивать больше простора мысли и фантазии, форме и содержанию, никакого насилия над талантом! Но значит ли это, спрашивал я себя, что писатель волен представлять нашу жизнь в кривом зеркале, а наших людей изображать карикатурно? Конечно же нет и нет, ни в каком жанре и никому! Писатель, не защищающий социалистических идеалов, становится рупором противников ленинизма! Слов нет, критика Зощенко — урок не только ему, но и тем, кто на потребу ожиревшему обывателю свернул, часом, с прямой дороги реалистической литературы на кривую обочину!
Так тогда мне думалось, так я отвечал самому себе на вопросы, гвоздем впивавшиеся в мозг. Оказалось, что партийная критика Ахматовой и Зощенко отнюдь не накладывала запрета на их дальнейшее творчество. Но об этом — дальше.
Наступление на идеологическом фронте развертывалось все активней, все шире. Это радовало, мобилизовывало и обязывало. Котов прав: ухо надо держать востро!
Что ни день, то в отделе пропаганды собирались редакторы, работники молодежных и детских журналов, издательств. Одна мысль владела всеми: художники слова должны создавать ценности, полезные народу. На одном таком совещании ко мне в перерыве подошел главный редактор журнала «Вокруг света» Иноземцев.
— Почему о нашем журнале ничего не говорят? — в некотором замешательстве спросил он. — Вы знакомились с последними номерами? Не нашли ничего… такого?..
Во всем облике Иноземцева — в манере держать себя, разговаривать, одеваться (у него ладная фигура, удивительно искристые глаза) — проступала интеллигентность в самом хорошем ее понимании. Склонив немного голову набок, он с напряжением ждал, что я отвечу.
— Мне очень понравился в вашем журнале рассказ Добрина о Владимире Ильиче Ленине на охоте.
— Нас завалили письмами! Просят еще и еще публиковать такого рода произведения.
— Что же, желание вполне закономерное. Но во всех шести номерах я не увидел объемного художественного произведения, такого, например, как в прошлом году «Жизнь и необыкновенные приключения капитана Головина». Прекрасную вещь написали Фраерман и Зайкин!
— Такую не сразу найдешь!
— А вы ищите! Обратитесь к Пришвину, Паустовскому, к Соколову-Микитову, Мариэтте Шагинян. Кстати, они раньше выступали у вас в журнале, авторитет «Вокруг света» от этого только возрос.
— Попробуем… Правда, наши классики загружены большой работой для издательств, писать в журналы… не всегда хотят, не всегда находится у них время!
— Что вы! Помните, у Пушкина: «Поэтов — хвалят все, питают — лишь журналы»?
Иноземцев рассмеялся.
— Постучусь, постучусь к ним.
В повестку заседания бюро ЦК был включен вопрос о произведении молодого ученого и журналиста Владимира Орлова «Секрет изобретателя». Задолго до этого я прочитал верстку книги, разговаривал с автором, но он — темпераментный и неукротимый — отклонял все замечания. Даже упрекнул меня в антинаучном методе мышления:
— Вы практикуете метафизический подход к моей книге, да, да! Судите о приводимых мною изобретениях не в их развитии и взаимной связи, а оцениваете каждый факт — простите! — с позиций вульгарного отношения ко всей концепции книги, уверяю вас! Я протестую!
