Нам с Пенкиным казалось, что и над нами раскрылось безоблачное небо. Как вдруг приглашение к Анисимову, в Комитет по делам искусств.
Иван Иванович был явно в плохом настроении. Долго молчал, покусывал губы, дергал очки. На его полном лице появлялась тикозная судорога. Наконец, собравшись с духом, вежливо объявил:
— Ваша пьеса «Студенты» идет в Таганроге, Новороссийске. Ее ставят в ГИТИСе. Готовят спектакль пермяки в своем Государственном университете. Собирается ставить пьесу самодеятельный коллектив Кремлевского клуба… Этого вполне достаточно. В Малом вашу пьесу снимаем… Вы, как драматурги, еще не доросли до столь большой сцены страны.
— Иван Иванович, а вы видели репетиции? — раздраженно спросил Пенкин. — Или другие соображения руководят вами… после «Звезды» и «Ленинграда»?
Анисимов — тем же тоном:
— Прочитал пьесу… Решение Комитета окончательное, обжалованию, так сказать, не подлежит.
Мы вышли из кабинета Анисимова словно обваренные кипятком. Долго блукали по Неглинной улице. Кому жаловаться?.. Что это даст?.. Пьеса не запрещена, но ходу ей на большую сцену не дают. Как же тогда понимать призыв — всюду, на всех участках жизни, в том числе, конечно, в литературе, искусстве, выдвигать молодые кадры?!
Скорей — в Малый театр.
Зубов развел руками:
— Приказ Комитета!.. Очень сожалею! Нам даже не позволили сыграть «генералку»!
— Анисимов испугался. Почему? Чего? — пожимал я плечами.
— Перестраховка! — сердито бросил Пенкин.
— Понимайте как хотите! — ответил Зубов.
По выражению его лица, по вспыхнувшим огнем щекам, по бегающему взгляду острых глаз было видно, что он взбешен, обескуражен и… бессилен.
Пенкин позвонил Кафтанову. Сообщил о снятии «Студентов» в Малом театре. Министр обещал переговорить с председателем Комитета по делам искусств. Говорил он или нет — мы так и не узнали. «Студенты» были исключены из репертуара Малого театра…
Как-то в конце рабочего декабрьского дня меня вызвал Всеволод Николаевич Иванов.
— Неожиданная ситуация, — вполголоса сказал он. — Институт инспекторов в Цекамоле ликвидируется. Есть также указание, чтобы на руководящих должностях в аппарате были товарищи не старше сорока лет (выбранных на съезде комсомола сие не касается). Куда вы хотели бы перейти на работу?
— Не знаю…
«Вот и скатилась с небосклона моя счастливая звезда!»
— Вас ждет Александр Николаевич. Поговорите с ним.
Александр Николаевич, ведавший кадрами, жмурился. Не по сердцу, видно, пришлись ему столь жесткие ограничения для сотрудников аппарата.
— Не хотели бы вы пойти главным редактором в издательство «Молодая гвардия», на место Тюрина?
— На ваше усмотрение, Александр Николаевич… Но ведь только раки ползут назад!
— Ну тогда в Комитет по делам искусств, к товарищу Храпченко?
— Нет. Там не только Михаил Борисович Храпченко, кстати, воронежец, мой земляк, человек большого ума, большой эрудиции, а еще и Анисимов! Вы понимаете? После того как Иван Иванович… мне трудно будет…
— Согласен. А как вы смотрите на работу в Министерстве кинематографии?.. Судя по вашей статье в «Культуре и жизни», вы толково сможете разбираться в сценариях.
— В кинематограф?.. Ну что ж, не возражаю.
— Я переговорю с министром Большаковым, буду рекомендовать вас главным редактором художественных фильмов.
— Спасибо, Александр Николаевич!
Надо же такому случиться: попал в когти вирусного гриппа. Болезнь затянулась, мой приход в Министерство кинематографии задержался.
А тут еще подоспела смена жилья: из дачного поселка Быково нас перевели в общежитие ответственных работников Цекамола в Комсомольском переулке, позади здания ЦК ВЛКСМ. Общежитие помещалось на втором этаже: в длинный коридор выходили семь дверей однокомнатных меблированных квартир. Наша комната большая. Окно глядит во двор. Хорошо: гудки автомобилей, уличный шум не доносятся, можно спокойно работать. Соседи — работники аппарата ЦК и Антифашистского комитета молодежи. Ежедневно приходилось с ними встречаться в холле, разматывать клубок всяческих новостей.
Тесное общение с товарищами было приятным, но немного грустным. Грустным потому, что уход мой из аппарата ЦК ВЛКСМ по возрастному признаку я переживал трудно. Расставаться с наладившейся увлекательной работой, с друзьями, среди которых еще есть не отесанные жизнью, но все они с молодым задором, напористой энергией, с жаждой созидания нового, поддерживавшие в тебе увядающие цветки молодости, расставаться не так-то легко! А сознание того, что слышится пятидесятый удар колокола, отсчитывающего годы жизни, из которой ты мало-помалу уходишь, разве может веселить?!
Болея, углубился в чтение книг. Глотал одну за другой. Вера приводила в порядок нашу скромную библиотеку, занимавшую шкаф и три настенных полки, пополняла ее редкими книгами, купленными у букинистов. Как-то, возвратившись из города, она с порога воскликнула:
— Борька! Смотри, что купила!
Поднесла мне небольшую книжку Константина Эдуардовича Циолковского «Ракета в космическом пространстве».
— Зачем она мне?
— Ты читай, читай! Предисловие Чижевского!
