— Анисимов не прав, решительно не прав! — горячо проговорил Николай Евгеньевич. — Что же получается? Если пьеса хорошая, но имя автора неизвестно — нет ей хода на столичную сцену, и только! А если плохая, но автор именит — рассыпаются перед ним в банальных любезностях, похвалах и ставят пьесу!.. Надо, надо с этим кончать!.. Будем подходить к драматургии с таких подхалимских, антипартийных, чуждых нашей природе позиций — никакого большого искусства не построим!.. Слабая пьеса — не принимай, кто бы ни был автор! Сказали же горькую правду в глаза такому талантливому художнику, как Алексей Толстой, когда он предложил «Чертов мост»! Дали взбучку Погодину за его «Джиоконду»!.. Нет у нас такой силы, которая могла бы заставить деятелей театра показывать негодную пьесу, которую ты не воспринимаешь нутром, видишь в ней элементы страховки, спекуляции на лучших чувствах народа! Не было такой директивы ставить халтурные пьесы при весомой визитной карточке их авторов и не будет!.. Дайте мне ваших «Студентов»! Нужно яростно ощетиниться!
— Николай Евгеньевич, бесполезно, ей-богу! Пока в Комитете неприятие — бесполезно. У меня с Пенкиным новая задумка. Когда-нибудь да подъедет к нам колесница Аполлона!
— Подъедет! Надо драться — и подъедет! Жму руку! Примите заверения…
После ухода Вирты меня вызвал заместитель начальника главка Бабин. Шел к нему и гадал: «Не тот ли Бабин, что выступал от Главреперткома в клубе писателей на обсуждении «Крепости»?.. Часто пересекаются пути-дорожки…»
Вошел в кабинет. Он! Конечно, он!.. Длинный, с «петушиным гребешком» — клочком русых волос на голове. Мелькнула веселая мысль: «Сейчас повернется и позовет секретаршу: кукареку!»
— Только хотел вам звонить, — сказал Бабин, взял с круглого столика возле окна папку и стал сдувать с нее пыль. — Фу-у! Фу-у! Откуда такая пылища? Все сценарии посерели!
Вытер носовым платком руки, поздоровался со мной.
— Могу только приветствовать ваш приход в министерство.
— Не ожидал вас тут видеть, Сергей Петрович.
— Судьба порадела обо мне… Как дела с «Крепостью»?
— На точке замерзания.
— Ничего, не падайте духом. Не подлежит сомнению: пьеса увидит свет рампы! Рука времени, сказал Вольтер, сглаживает даже горы!.. Прочтите, пожалуйста, для ознакомления…
Он вытащил из ящика письменного стола переплетенный в желтую обложку режиссерский сценарий.
— «Сказание о земле Сибирской». Поручение министра.
— Спешно?
— Сегодня пятница? К понедельнику прочтете?
— Конечно!
— Надеемся получить прекрасную картину.
— Одно слово: Пырьев!
— Да, да, не подлежит сомнению: блестящий мастер, завидная игра ума. Но… с характером, с шипами злоречия.
— А равнодушным и бесхарактерным в кино делать нечего!
— Абсолютно точно!
Сценарий произвел на меня сильное впечатление. Кинодраматурги Помещиков и Рожков — сработавшиеся соавторы — построили увлекательный сюжет, выписали яркие характеры персонажей. Но вот что-то в режиссерской разработке меня смутило. А что — сразу не уловил. В понедельник, придя на работу, начал перечитывать сценарий.
С шумом распахнулась дверь и вошел бледнолицый человек.
— Добрый день! Я — Пырьев.
— Здравствуйте, Иван Александрович!
— У вас мой сценарий?
— Так точно! Не один раз прочитал.
— Ну?
— Первоклассно!
— Нельзя ли точнее?
— Большая поэтическая, животрепещущая правда! Много юмора, веселья, полнота жизни…
— Общие слова. Конкретнее! Скажем, об Андрее Балашове?
— Что вам сказать? Главное зерно образа — становление личности художника-пианиста, вернувшегося с фронта, под влиянием окружавшей его обстановки: Сибирь, тайга, стройка, вдохновенный труд рабочих… Именно в таких условиях Балашов обрел силы для творчества.
— Верное восприятие, ничего не скажу.
— Одно замечание.
— За-ме-ча-ние?.. Какое же?
— Финал кажется затянутым.
— Кажется — перекреститесь!
— Зачем вы так?.. Если мое мнение вас не интересует…
— Слушаю.
— Ясный, до мельчайших штрихов раскрытый образ Балашова в финале окутан этаким, я бы сказал, туманом, что ли… Нечто мистическое!
— Это вы говорите мне — Пырьеву?! Да кто вы такой? Откуда заявились?
Меня словно обдало холодным душем.
— К вашему сведению, меня утвердили главным редактором художественных фильмов. А заявился, как вы изволили спросить, из ЦК комсомола.
— Хм!.. Здесь вам не мальчики, а профессионалы, мастера кинематографа!.. Видать, вы сторонник гладеньких, иссушающих фильмов?.. Ничего менять не позволю!.. Ваше кваканье, вы сами для меня — ноль!
— У Пушкина, Иван Александрович, есть такие строки: «Мы почитаем всех — нулями, а единицами — себя»!
— А?
— Да! Кадра три уберете (тут они помечены) — все станет на свое место.
— Вас надо убрать, а не финальные кадры, — процедил сквозь зубы Пырьев.
— Увы, не в вашей власти.
— Вы же ни черта не понимаете в нашем деле! Хотите выставить себя напоказ?.. Вистуете, а на руках ни одного козыря!
— Но зато все остальные масти! — в унисон его «образности» ответил я.
Пырьев схватил со стола сценарий, круто повернулся, вышел, оставив дверь открытой.
