«Разгорячился, а зря! Только добра хотел ему… Может, не стоило все это говорить, обходным путем как-нибудь?.. Но почему? Правдивость — необходимое условие в работе».
Я — к Семенову.
— Николай Константинович уехал на Ленфильм, — сообщила секретарша.
Я — к Бабину. Рассказал о столкновении с Пырьевым.
— Всегда он таким развязным, оскорбительным тоном говорит с редакторами?
— Не выспался, вероятно. Идемте к Большакову!
Иван Григорьевич внимательно выслушал меня.
— Нервы сдали у Пырьева! — Министр прикрыл один глаз. — Сергей Петрович, мне думается, надо согласиться с редактором?
— Тоже так полагаю. Картина только выиграет.
— Составьте заключение, товарищ Дьяков, передайте Марьямову. Сейчас еду в Совмин, вернусь — подпишу. Для Пырьева это будет законом.
Начальник сценарно-постановочного отдела Марьямов — стройный, очкастый, со сдвинутыми бровями, скрупулезный в работе — прочитал заключение, почесал лоб.
— Н-да… Опять задержка!.. Сто голов — сто умов…
— Тут механическое исправление, Григорий Борисович. Никакой, собственно, переделки не потребуется.
— Хорошо. Передам Ивану Григорьевичу.
Он положил заключение в папку «Для доклада».
Я вернулся домой с неприятным осадком на душе, с какой-то горечью во рту. Первые дни работы — и сразу врукопашную, да еще с кем? С Пырьевым!
Вера на кухне готовила ужин. Я прилег на кушетку, включил радио.
У микрофона выступал Илья Эренбург. Он комментировал международные события последнего периода: заключен мирный договор с Италией, Румынией, Венгрией, Болгарией, Финляндией; в Польше, впервые за всю историю государства, состоялись подлинно свободные, демократические выборы в законодательный сейм; представитель США в Совете Безопасности сенатор Остин заявил, что решение ООН о сокращении вооружений — первые шаги по длинной дороге, ведущей прочь от войны, а за два дня до этого, как сообщило американское радио, комиссия по морским делам палаты представителей одобрила доклад подкомиссии, рекомендовавшей удержать и еще более развернуть широкую сеть морских баз на Тихом океане. Это называется, говорил Эренбург, «прочь от войны»! Концы с концами у дяди Сэма не сходятся!.. Поджигатели новой войны, хулители нашего строя в херстовской газете, узнав об успешном восстановлении Сталинграда, пуске первого агрегата Днепрогэса — об этой подлинной победе человеческого разума, творческого риска, смелых решений, а также о других наших стройках, закричали, что, дескать, лихорадочное восстановление Сталинграда, возведение новых заводов — один из симптомов подготовки красных к третьей мировой войне. В память врезались хлесткие слова Эренбурга: «Жертвенный труд строителей они воспринимают за угрозу миру, а коллекции атомных бомб за оливковую ветвь!»
«Да, в западном мире — полнейший кавардак!.. — размышлял я. — Что-то дальше?..»
Выключил радио. Стремясь отвлечь мысли от зарубежных интриг и клеветы на Советский Союз, стал думать о нашей новой пьесе, о Циолковском, графе Цеппелине, о творческих муках Константина Эдуардовича… В мозгу отпечатывались фразы, фразы, фразы…
Вера задерживалась с ужином, и я, усталый, со взвинченными нервами, начал дремать. В полузабытьи крупным планом возникали:
взорвавшийся Пырьев со сверкающими глазами;
Циолковский — в порыве негодования выбрасывающий за дверь своей мастерской модель дирижабля;
Вирта — в кресле, возмущающийся ошибками в репертуарной политике театров;
качающиеся на подвеске из стороны в сторону коллекции атомных бомб…
Видения, набегавшие друг на друга, заполнявшие весь мой «мысленный экран», постепенно тускнели. Я погружался в сон.
— Борька! К телефону! — подняла меня Вера. — И ужин готов: твои любимые пельмени!
Звонил Наседкин:
— Борис! Здорово! Хочешь поехать в Югославию?
На следующий день, рисуя радужные перспективы поездки в Югославию, я выкроил время и — на квартиру к Наседкину.
Дверь открыл Филипп.
— Один?
— Аня кормит девочку.
— Девочку-у?
— Можешь нас поздравить с прибавлением семейства.
— Что ты говоришь?!
— Родилась Наталья Филипповна.
— Поздравляю, от всего сердца!
— Спасибо. Собрался в путь-дорогу?
— Когда ехать? Кто организует?
— Ехать немедленно. Организую я.
— А как быть с моей работой в министерстве?
— Одно другому не помешает.
— То есть как это не помешает?
— Вручаю тебе «путевку». Можешь путешествовать по Сербии, Хорватии, Черногории и так далее.
Он подал мне стопку страниц:
— Верстка моей книги «Дороги и встречи». Выходит в «Молодой гвардии».
По-мальчишески смущенный, я хлопнулся на стул.
Наседкина распирал смех.
Успокоившись, он попросил:
— Редактирует Евгеньев, но ты по старой дружбе почитай верстку. Одна голова — хорошо, две — лучше, а три — прекрасно!
— Сколько листов?
— Одиннадцать.
— Не задержу. Когда же ты успел смотаться в Югославию?
— В декабре сорок пятого, под самый Новый год, по командировке «Правды», спецкорреспондентом.
— Рискнул в таком состоянии?
— Почему нет? Одним-то глазом вижу! Там был у меня гид.
— Не перестаю радоваться твоей энергии, Филипп!
— В строю, как все писатели.
— Какие впечатления? Только, пожалуйста, телеграфным стилем. В моем распоряжении не больше двадцати минут.
