— Да нет, нет! — Он крупно шагал по комнате, обутый в добротные высокие валенки, стройный, молодцеватый. — Я природный лесовик, ей-ей! Меня из лесхоза не отпустят, и думать нечего!
— Райком партии поможет.
— Да я, братцы, беспартийный!
— Ну и что ж? Райком и беспартийными занимается. Договорились, Михаил Николаевич?
— Как так — договорились? Дайте хоть денек на раздумку!
— Решение, Михаил Николаевич, надо принимать сразу, как на поле боя. Учтите: наша газета носит символическое название — «Вперед». Так вот и зашагаете, я уверен, вперед по жизни еще более широкими шагами, чем сейчас по комнате!
— Так ведь меня же не отпустят, чертяки полосатые, не отпустят!
— Добьемся! Заполняйте анкету.
— Так вот сразу и анкету?.. Ха-ха-ха-ха!.. Куда ни шло! Давайте!
Спустя час я принес подписанное Смолиным письмо в райпрофсовет. Райком просил откомандировать Морева в распоряжение редакции с пятнадцатого января 1931 года.
Вечером позвонил из Воронежа Чапай.
— Здравствуй! Мельников говорит.
— Приветствую, товарищ комдив!
— Ну что ты решил?
— Я?.. О чем?
— Как о чем? Швер ждет ответа. Вернешься или нет?
Чапай услышал в трубку мой глубокий вздох.
— Еще не знаю…
Мария Сергеевна получила взамен задушенного Батраковым петуха Митрофана не одного, а двух красного оперения курицыных кавалеров редкостной породы «родайланд». Довольная подарком, она больше и не заикалась о выдворении «брындика». Даже выдала ему вторую подушку, чтобы, как она сказала, мозги не затекали!.. Мы продолжали с Николаем Николаевичем холостяцкую жизнь в пятиметровой комнатке. Привыкли и к нраву хозяйки, и к ее щам из конины.
Однажды вернулись на квартиру раньше обычного (газета в тот вечер не печаталась). В десять часов наши бренные тела приняли горизонтальное положение. Среди ночи я проснулся. Батраков спокойно посапывал, а у меня сон как рукой сняло. («Неужели одолевает бессонница?.. Вот еще не хватало!..») Я лежал и смотрел в темноту. Мне вдруг представился город Рассказово тесным, как наша комнатушка, с днями, похожими один на другой, с людьми, оторванными от большой жизни, замкнутыми в своих интересах — мелких, бытовых, подчас и жизненно-существенных, но не вырывающихся за рамки районного островка. («Может, действительно Швер прав: в «Коммуне» я нужней?.. Дело тут, конечно, не в моей личности, а в работе, которую я мог бы выполнять… И Вера бы рядом…»)
Передо мной всплыли и потянулись длинной чередой картины недавнего времени. Разорванные звенья одной цепи, которая приковывала к себе. Я отчетливо представил:
Смолина, крутящего колесо печатной машины…
Самбурова в гриве седеющих волос: «Я в долгу не останусь!»
Веру, бегущую под ливнем ко мне в вагон…
Василия с лицом, налившимся кровью: «Необходимо убеждение и поощрение, а не принуждение и осуждение…»
Какой там сон!.. Я вышел на улицу. Темное морозное небо. Далекие, словно в тумане, звезды. Я ощутил настойчивую потребность двигаться и двигаться, как бы хотел столкнуть себя с почвы, казавшейся мне омертвелой, вырваться из сомнений, одолевавших меня. Начал ходить по скрипящему снегу, подняв воротник и спрятав руки в карманы. Ходил так часа полтора, а может быть, и два. Удивительно, как порой то, что вдруг делаешь, не вяжется с тем, что думаешь и к чему стремишься!..
Утром в редакцию зашел Смолин. Обеспокоенно сказал:
— В Кершах подкулачники хотят учинить заваруху. Завтра там пленум нового состава сельсовета. Хорошо бы кому-нибудь из вас поехать.
Поехали Морев и я.
…Уполномоченный районной избирательной комиссии зачитал проект наказа исполкому сельсовета. Раздались выкрики:
— Мы несогласные с партейными!
— Пойдем в колхоз, будем жрать навоз!
Морев от негодования завертелся на стуле. В карих глазах запрыгали (по его излюбленному выражению) «чертяки полосатые». Забрало, видать, Морева. («Это тебе, Михаил Николаевич, не в лесу под сосенкой сидеть!»)
