Оказывается, в птицесовхозе «Арженка» открылась пока единственная на земном шаре научно-исследовательская станция, изучающая воздействие ионизированного воздуха на рост и вес птицы. Возглавил опыт молодой ученый Чижевский. А наш гость — агроном и зоотехник Владимир Алексеевич Кимряков — директор станции. Говорил Кимряков медленно, как бы взвешивая каждое слово.
— Александр Леонидович вот уже десять лет ставит опыты над различными животными, — просвещал нас Кимряков. — Интереснейший ученый! Вы, конечно, не слыхали о нем?.. Еще юношей, в восемнадцатом году, он защитил докторскую диссертацию «О периодичности всемирно-исторического процесса» и стал доктором всеобщей истории. А перед этим закончил Московский археологический институт. Его доклад о периодическом влиянии Солнца на биосферу Земли был напечатан в «Трудах» института. И что поразительно: будучи уже доктором истории, ученым-археологом, он четыре года сидел на скамье медицинского факультета Московского университета. Закончил и медицинский… Феноменальный случай!.. О Чижевском уже говорят и в Европе и в Америке.
Кимряков удовлетворенно посмотрел на наши восхищенные физиономии.
— А цель моего визита к вам, товарищи, одна: пригласить вас на станцию. Александр Леонидович сейчас в Москве, ну а я и мои помощники — день и ночь на посту.
Он поднялся и расправил атлетическую грудь. Попросил:
— Не откладывайте в долгий ящик!
На следующий же день Котов и я, усевшись в розвальни, покатили в птицесовхоз.
Кимряков обрадовался столь быстрому отклику на приглашение. Повел нас в длинную, напоминающую сарай, одноэтажную постройку с пятнадцатью широкими окнами и пятью дверцами в узком коридоре: цыплячьи секции. Там висели электроэффлювиальные люстры — металлические сетки, усеянные остриями-распылителями, по которым электричество стекает в воздух. Кимряков открыл одну из дверей.
— Наш лазарет, — сказал он. — Сюда доставляются «пациенты», больные туберкулезом, насморком, рахитом и всякой прочей дрянью. Главный врач — ионизированный воздух… Как видите, мы живем, прямо скажем, не богато, — несколько смущенно произнес он. — Но стараемся проводить экспериментирование по намеченной методике… И все же хочу вам пожаловаться: совхоз нас обижает, не дает мясной и кукурузной муки, молока, рыбьего жира. А это для опытов позарез нужно!
— Поможем! — твердо сказал Котов. — Газета «Вперед» возьмет шефство над научной станцией.
— Замечательно! — просиял Кимряков.
Он проводил нас к саням, простился, как с друзьями. Лежа в розвальнях, Котов рассуждал:
— В чем дело? Почему Академия сельхознаук в стороне от научных изысканий Чижевского?.. И потом: не кажется ли тебе, что постановка опытов могла быть более фундаментальной?.. По-видимому, люди они молодые, скромные…
И быстро повернувшись всем корпусом ко мне, многозначительно улыбнулся, спросил:
— Ты что, раньше времени намерен вернуться в «Коммуну»?
На секунду онемев (Нюся проговорилась!), я сказал:
— Швер хотел меня «эвакуировать». Но я пробуду здесь весь год, а может быть, и дольше!
— Я не сомневался!
Научная станция Чижевского заняла все мои помыслы, затмила в работе все остальное.
Сначала в нашей газете появилась заметка «Палки в колеса» — о бюрократах из птицесовхоза, тормозящих научные поиски. На бюро райкома вызвали директора совхоза. С ним поговорили «по душам», записали выговор. Отпуск кормов поголовью птиц был налажен. Затем «Коммуна» напечатала мою статью о первых результатах биологического воздействия аэроионизации на цыплят. Широкая общественность узнала, что в уголке области, ничем особенно не примечательном, ведутся научные эксперименты, за которыми большое будущее.
Тем не менее в жизни станции возникали одни трудности за другими. Директор птицесовхоза, решив, что снабжение кормами исключает всякую иную помощь свалившимся на его шею «пришельцам», не разрешал (наверно, в отместку за выговор) сооружать выгулы для подопытных цыплят, использовать строительные отходы для текущей потребности станции, не обеспечивал подачу электрического тока в секции. Тогда в «Коммуне» и в «Правде» было опубликовано открытое письмо газеты «Вперед» под заголовком (тут уж Котов постарался!): «Научная станция профессора Чижевского, или… Экспедиция, затертая во льдах». Вмешался нарком земледелия Яковлев. Он доложил правительству о работах Чижевского. Совнарком СССР одобрил научные опыты молодого ученого и премировал его крупной денежной суммой[3].
Летом Чижевский приехал в «Арженку». В особняке бывшего фабриканта Асеева, где оборудовался дом отдыха для рабочих рассказовских предприятий, Чижевскому отвели комнату на втором этаже. Предстояла наша первая встреча.
Был весело-солнечный день. Кимряков повел меня через парк. Нас встретил оркестр птичьих скрипок, повеяло смолистым запахом сосен. Из окон особняка доносились многоголосые звуки, похожие на органные.
— Фисгармония! От Асеева осталась, — пояснил Кимряков. — Александр Леонидович любит музицировать.
— Он и музыкант?
— Ха! И музыкант, и поэт, и живописец, и ученый!
