— Выходит, второй Леонардо да Винчи? — изумился я.
— Да, человек в общем не будничный. Подлинный творец и в науке и в искусстве. — Кимряков остановился. — Не будем мешать.
Мы сели на скамейку под вековым дубом. Заслушались музыкой. Из густой темно-зеленой травы выглядывали желтые лютики. Неугомонно ковали кузнечики. Порхали краснокрылые и темнобархатные бабочки. Звуковые волны баховской фуги то ширились, вскипали, гремели, подобно раскатам грома, то переходили в тихое адажио, рассыпались серебряными дождинками, сливаясь с песенной природой.
— Кажется, Белинский говорил, что дуб растет медленно, зато живет века, — как бы под музыку, неторопливо рассуждал Кимряков. — Так и в науке: мысль возникает мгновенно, формируется годами, открытие же остается навечно… Я твердо убежден, что у проблемы аэроионизации величайшие перспективы. Чижевский воюет за нее прямо-таки со страстностью неустрашимого воина… Между прочим, вы знаете, что отец Чижевского (он жил в Калуге) был видным военным специалистом, генералом от артиллерии? С первых же дней Октября он, вместе с Брусиловым[4], перешел на сторону Советской власти. А прадед Александра Леонидовича не кто иной, как легендарный адмирал Нахимов! Да и сам Александр Чижевский в шестнадцатом году ушел добровольцем на передовые позиции и вернулся с «Георгием»![5] Так что, видите, боевой дух присущ ему, собственно говоря, по наследию!
Все это для меня было откровением, неожиданным и удивительным.
Последние аккорды растворились в послеполуденной тишине.
Кимряков подошел к особняку:
— Александр Леонидович!
— О! — послышалось за окном.
— Ждем вас!
По беломраморной лестнице спускался Чижевский — в белом костюме, белых туфлях, на сгибе руки — палка с крючковатой ручкой. Я увидел представительного человека с высоким открытым лбом, окаймленным темно-русыми волосами.
— Ради бога, простите. Музыка пленила!
С первых минут знакомства он начал благодарить редакцию за помощь научной станции.
— Это же, знаете ли, своего рода научная проблема: устранять из ведомственных аппаратов ледяные сердца! — Бледный румянец покрывал втянутые щеки Чижевского. — Но штукарства в совхозе — полбеды. Меня ждут более крупные неприятности в Сельхозакадемии.
Мы шли к лаборатории по аллее, которую пересекали короткие тени от деревьев. Чижевский размахивал палкой и сердито говорил:
— Есть там некий профессор Борис Михайлович Завадовский. Не знаете? Не слыхали?.. Еще узнаете, услышите!.. Он почему-то в проблеме ионизации узрел бомбу для своего труда «Внутренняя секреция на службе птицеводства». Завадовский пойдет на все, решительно на все, чтобы разгромить мою работу!.. Он тот самый окаменевший сфинкс, что сидит у дверей храма науки и следит, чтобы, не дай тебе боже, кто не проник туда с новыми идеями!.. В пятницу мне надо быть на заседании президиума Академии. Владимир Алексеевич, вы тоже поедете.
— Непременно. Мы знаем, Александр Леонидович, что противопоставить наскокам Завадовского! — уверенно сказал Кимряков.
— Факты и цифры, цифры и факты! — энергично произнес Чижевский. — Давно известно, что интриги — сила слабых. Однако с интриг начинаются не только комедии, но и трагедии, и не только — увы! — на театральных подмостках!
В лаборатории и секциях я знакомился с аппаратурой, с дневниковыми записями, таблицами, диаграммами, наблюдал за взвешиванием и кольцеванием цыплят, постигал «тайны» ионизации, утратив всякое представление о времени. Чижевский увлеченно рассказывал о многих фактах благотворного влияния аэроионов отрицательной полярности не только на животных и птиц, но и на людей, болеющих туберкулезом, бронхиальной астмой, гипертонией.
В третьем часу дня я вернулся в редакцию. Меня не оставляли тревожные мысли. Что представляет собой этот Завадовский? Какие доводы он выставит против Чижевского?.. Сумеют ли Александр Леонидович и Кимряков отбить все атаки?.. И потом, интересно, на чьей стороне будут остальные члены президиума?.. А что, если поехать в Москву? Самому все услышать, узнать?.. Но как уедешь? Котыч в Воронеже, на областном совещании районных редакторов. На мне — газета…
Рассказал Батракову и Мореву о встрече с Чижевским. Нужно бы поехать. А как быть с газетой?
— Газету выпустим, не волнуйся! — заявил Батраков.
Морев посмотрел на часы.
— Скоро поезд. Успеешь?
— Успею!
— Попутного ветра!
В Воронеж приехал с опозданием. Прямо с вокзала в Дом Красной Армии, на совещание редакторов. Котов, увидев меня, обомлел:
— Почему здесь?!
Я все объяснил. Он нахмурился.
— Безответственно поступаешь.
— А по-моему, ответственно, Котыч. Шефы мы или не шефы?
— Шефы. Но это, понимаешь, не значит, что мы должны ходить за Чижевским по пятам. Он просил тебя приехать в Москву?
— Нет. Я сам надумал.
— Чем-нибудь ты сможешь помочь ему?
— Буду в курсе всей дискуссии…
— Мы и так будем в курсе. Одним словом, я — против! («Вот тебе и поехал!.. Надо уговорить Александра Владимировича. Он несомненно поддержит!»)
Швер сидел на «эшафоте», в голубоватом облаке папиросного дыма, и, вытянув ноги, читал какой-то материал. Выслушал меня холодно.
