В Гамбурге Малер сразу же обратил на себя внимание тем, что попытался увеличить силу и красоту голоса каждого вокалиста, устраивая бесчисленные репетиции с каждым из них в отдельности, что Поллини назвал «работой на износ». В 1892 ему пришлось в отсутствие автора руководить первой немецкой постановкой «Евгения Онегина». Прибывший в Гамбург незадолго до премьеры Чайковский писал своему племяннику Бобу: «Здешний дирижер — не какая-то посредственность, а истинный всесторонний гений, который вкладывает жизнь в дирижирование спектаклем». Успех в Лондоне, новые постановки в Гамбурге, а также концертные выступления в качестве дирижера существенно упрочили положение Малера в этом старинном ганзейском городе. Одним из его почитателей был никто иной, как сам Ганс фон Бюлов, который однажды после концерта преподнес ему лавровый венок с надписью «Пигмалиону Гамбургской оперы». Но насколько высоко фон Бюлов ставил Малера-дирижера, настолько же он не желал признавать композитора Малера и его музыку. Не удивительно поэтому, что и отношение Малера к фон Бюлову было двойственным. Тем не менее мне кажется, что автор психоаналитического исследования, опубликованного вскоре после смерти фон Бюлова в феврале 1894 года, заходит слишком далеко, утверждая, что «Малер в самой глубине души желал смерти фон Бюлова — человека, который не признал его как композитора». Нам известно, что фон Бюлов являлся для Малера отцовским примером, которому он стремился подражать. Именно этим можно объяснить пробуждение творческих сил, которое вызвали у него похороны фон Бюлова, после которых Малер завершил сочинение Второй симфонии до-минор. О том, как это событие повлияло на окончательную форму Второй симфонии, сам Малер говорил так: «К тому времени я уже давно вынашивал мысль включить хор в последнюю часть. Меня беспокоило лишь то, что это могут счесть подражанием Бетховену, и это каждый раз меня останавливало! Настроение, с которым я сидел там и думал о покойном, было вполне в духе того произведения, которое я в это время обдумывал. И тут хор под аккомпанемент органа запел хорал Клопштока «Воскресение»! Меня как молнией поразило, и перед моим душевным взором все стало ясным и отчетливым».
К этому времени в семейном кругу Малеров произошли некоторые изменения: отец, мать и сестра Леопольдина умерли в скорбном 1889 году, и теперь лишь на Густаве лежала ответственность за сестер Юстину и Эмму, а также за брата Отто, в музыкальном таланте которого он был твердо убежден и для развития которого делал все возможное. Свою любовь к матери он перенес теперь исключительно на Юстину, с которой его до конца жизни связывали особенно теплые отношения. Он поселил своих сестер и брата в Вене, ставшей для него духовной родиной, где жили те его друзья, которым он в наибольшей степени симпатизировал. В кружке его друзей доминировал Зигфрид Липинер, поэт и мыслитель, сегодня практически забытый и известный, пожалуй, лишь как переводчик произведений великого польского поэта Адама Мицкевича. Однако при жизни он был весьма известен, Ницше считал его «истинным гением», а его «Освобожденного Прометея» называл «наиболее значительным произведением немецкой поэзии после «Фауста» Гете. Этот человек, родившийся в 1856 году в еврейской семье в Галиции, излучал такое притяжение, против которого не могла устоять даже столь сильная личность, как Малер. Согласно последним исследованиям, Липинер сыграл, пожалуй, ключевую роль в духовной жизни Малера и оказал решающее влияние не только на его мировоззрение, но и на творчество, что в наибольшей степени справедливо для Третьей и Десятой, неоконченной, симфоний. Труды Липинера посвящены в основном проблеме христианства, и этот еврей принадлежал к тем немногим немецким литераторам и философам конца XIX столетия, которые исследовали основополагающие вопросы христианской метафизики. В мире музыки рядом е ним может быть поставлен только Густав Малер.
