Осознавая, какие сложные времена ему предстоят, он счел своим долгом обратиться с письмом в дирекцию Национального театра, в котором, выразив надежду на улучшение положения, попросил на неопределенное время освободить себя от обязанностей дирижера. Из этого письма, датированного 18 сентября, мы узнаем некоторые дополнительные подробности течения его заболевания: «Почитаю своим долгом, сообщить Вам о постигшем меня тяжком ударе судьбы: существуют основания опасаться того, что я потеряю слух. Еще в июле во время публичной репетиции я обнаружил, что в одном моем ухе звуки верхних октав звучат иначе, чем в другом, также в заложенных ушах я ощущаю шум, напоминающий звуки близкого водопада. Мое состояние постоянно менялось, однако в конце июля оно стало устойчивым. К этому добавились приступы головокружения, меня начало шатать, и при ходьбе я лишь с трудом могу удержать равновесие. Я поспешил в Прагу, с тем чтобы незамедлительно показаться доктору Цауфалю, видному специалисту по заболеваниям уха. И в настоящее время я нахожусь под его наблюдением. Он запретил мне заниматься музыкальной деятельностью: играть и слушать игру других, которую я и сам уже не слышу. Большие массы звуков переплетаются у меня в клубок и я не могу выделить отдельные голоса. Я прошу Вас, г-н директор…. разрешить мне на неопределенное время оставить мои обязанности, связанные с дирижированием и проведением репетиций, ибо в настоящее время я не в состоянии их исполнять. Если в течение ближайшего квартала мое состояние ухудшится, то, я, естественно, буду вынужден оставить должность, занимаемую мною в театре, и покориться суровой судьбе».
О личности неудавшегося музыканта, но тем более злобного критика г-на Пиводы, дает представление следующий пассаж, которым он разразился в газете при известии о глухоте Сметаны — самом страшном несчастье, которое только может поразить человека, посвятившего жизнь музыке: «Вот каково оно, наше первое лицо, считающее чешский театр богадельней, инвалидным домом, патологическим заведением!».
Бетховен, в предчувствии надвигающейся глухоты, оставил столь же потрясающий документ безнадежного отчаяния — «Хайлигенштадтское завещание» — но у него, в отличие от Сметаны, оставались еще годы до полной потери слуха. Сметану же недуг поразил, в буквальном смысле слова, за одну ночь: в эту ночь с 19 на 20 октября 1874 года внезапно перестало слышать и до того здоровое ухо. 20 октября он записал в дневнике: «Моя болезнь слуха усугубилась, левое ухо тоже не слышит». В записи от 30 октября явно просматривается недоброе предчувствие дальнейшей судьбы: «Я опасаюсь худшего, я совсем оглох, вообще ничего не слышу. Как долго это будет продолжаться?». Лишь когда глухота стала полной, Сметана капитулировал. 31 октября он окончательно оставил должность капельмейстера во Временном театре. Единственным источником существования для него теперь была пенсия в 1200 гульденов в год, то есть на пределе прожиточного минимума. Чтобы получить эту пенсию, ему пришлось уступить театру права на все созданные до сих пор оперы. Теперь он уже не мог ни выступать как пианист, ни давать уроки музыки и ему в основном оставалось лишь надеяться на помощь друзей. Согласно предписаниям врачей он неделями не выходил из затемненного помещения, стены которого были завешаны звукопоглощающими коврами, которые должны были защитить его от любых звуков. В октябре он пишет в дневнике: «Я должен заткнуть уши ватой и соблюдать полный покой». В течение последующего месяца в его состоянии ничего не меняется, о чем свидетельствует дневник: «Несчастье с моими ушами в том же состоянии, что и в начале месяца — ни правое, ни левое ухо ничего не слышит. Хоть бы шум прекратился».
Сметана принял этот трагический перелом судьбы с удивительной стойкостью. Он со страстью отдался композиторскому творчеству — болезнь еще не затронула главного, его творческих способностей. Уже в конце сентября Сметана углубился в работу над симфонической картиной «Вышеград», которая была завершена 18 ноября. Через два дня начинается работа над второй частью цикла, симфонической картиной «Влтава», которая была закончена в небывало короткий срок — за 19 дней — что явствует из собственноручной пометки композитора.
