После завершения этого грандиозного цикла Сметана закончил работу над еще одним фортепианным циклом — «Чешскими танцами», состоящим из четырех полек. В отличие от тех полек, которые он создавал во времена, когда был активно концертирующим пианистом, эти были не столь виртуозны, зато отличались большей зрелостью и поэтичностью, что подняло народный танец на более высокий уровень художественного отображения. В этом состоит принципиальное отличие произведений Сметаны от более элементарной концепции «Славянских танцев» Дворжака или «Венгерских танцев» Брамса. 2 марта 1879 года Сметана в одном из писем изложил свое глубоко личное представление о чешской польке, которое позволяет нам лучше понять это произведение: «Я хочу идеализировать именно польку, подобно тому, как Шопен в свое время сделал это с мазуркой». Вообще же он считал этот цикл лучшим из того, что он создал в своей жизни для фортепиано.
Кроме глухоты и ее удручающих психологических последствий теперь все более явно проявлялись симптомы, создававшие ему дополнительные трудности при сочинении музыки, о чем он сам писал так: «Представьте себе, что у человека, потерявшего слух, внутри бурлит музыка. Никто не имеет понятия, как разлетаются мысли у глухого. Если я их сразу же не запишу, то уже через мгновение от них ничего не останется. А ведь все считали, что у меня феноменальная память». Ослабление памяти было помехой не только в композиции, но и в личных контактах с окружающими. Когда на премьере оперы «Либуше» в Национальном театра 11 июня 1881 года ему предоставили слово для торжественной речи, он открыто сказал: «Я хочу поблагодарить вас за все и признаться, что я буквально дрожу, потому что для меня нет ничего более трудного, чем говорить связно. Стоит мне произнести фразу, как я уже забываю, о чем только что думал, потому что сам себя не слышу. Мне не хватает copia verborum (словесной копии), потому что я ее похоронил в copia tonorum (звуковой копии), которая наполняла меня на протяжении всей моей жизни». Некоторое оживление в его унылое существование в уединенном Ябкеницком лесничестве вносили наезды в Прагу, где он не только ходил в театры и на серьезные концерты, но и с особым удовольствием отдавал должное легкому жанру. На удивленный вопрос его либреттистки Красногорской он попытался так объяснить причину своего пристрастия: «Представьте себе глухую, можно сказать, мертвую голову, в которую не может проникнуть ни звук музыкального инструмента, ни человеческое слово, вообще ни один отзвук жизни! Поэтому я хочу хотя бы что-нибудь увидеть, подобно ребенку, широко раскрыв глаза, и чем более пестрым будет то, что я увижу, тем меньше я буду ощущать отсутствие слуха». Однако в наибольшей степени от жестокой судьбы его отвлекало сочинение музыки. Окрыленный успехом «Тайны», он вскоре создал план нового оперного произведения — «Чертова стена», премьера которого состоялась 29 октября 1882 года. Здесь Сметана пошел совершенно новым путем, намереваясь за счет уравновешивания вокальной и инструментальной составляющих создать «говорящее симфоническое полотно». В анализе произведения, предназначенном для дирижера, он подчеркнул «единство оперы как целого, как если бы это была одна большая симфония… пусть связанная с текстом». Как и следовало ожидать, новизна этой оперы не была понята ни публикой, ни его друзьями, и успех произведения был невелик. Эта неудача глубоко потрясла тяжелобольного Сметану. Стоя за кулисами, он сказал со слезами на глазах: «Наверное, я уже слишком стар, и пора кончать сочинять музыку. Никому уже до меня нет дела!».
Эта опера стоила Сметане особенно больших трудов, поскольку работа проходила на фоне прогрессирующего ухудшения состояния его здоровья. К шуму в ушах и приступам головокружения добавилось усиливающееся расстройство памяти, которое его очень беспокоило и удручало. Сколь тяжело ему давалось сочинение музыки, он сам написал в письме от 24 февраля 1882 года: «Стоит мне часок пописать, как у меня начинается шум в голове, все кружится в глазах — приходится бросать работу, вставать из-за стола и ждать, пока все это успокоится! Когда речь идет о столь сложном произведении, как опера, над которой я сейчас работаю, да еще если до тебя не доходит ни один звук извне, мне приходится держать связи всего организма в голове».
