Но Сметана еще не сдавался. В середине 1883 года он начинает работу над партитурой оперы «Виола» по пьесе Шекспира, которая заинтересовала его пять лет назад. Друзьям он говорил: «Я еще сочиняю музыку лишь для того, чтобы люди смогли узнать, что происходит в голове музыканта, находящегося в таком состоянии, как я». Если его оставляла в покое боль и не мучили приступы нервного возбуждения, он тут же пытался продолжать работу, приводившую его с состояние настоящей эйфории. 8 января он написал своему другу Срб-Дебрнову: «О Виола, расскажи этим господам в Праге, как волнует она мне душу, слезы — слезы!», а спустя несколько дней он написал на странице партитуры оперы путаные слова: «Слава! Виола! (sic) ей суждено вечно — славно носить славу! Слава ей!».
Болезнь пока еще протекала с паузами и просветлениями, и даже с относительно продолжительными спокойными интервалами. Однако признаки душевного расстройства проявлялись все более явно. У него появились зрительные и слуховые галлюцинации, ему мерещилось, что мимо его окна ходят, кивают и моргают какие-то люди, которых не существовало в природе, он же видел их совершенно четко. В другой раз ему показалось, что «в закрытую комнату вошла большая компания различных совершенно незнакомых людей, особенно запомнилась стайка прелестных празднично одетых дам. Он не мог понять, откуда взялось это шикарное общество и что оно ищет в его уединенном убежище, и рекомендовал «гостям» поехать в Прагу, где они смогут лучше развлечься».
В первые недели 1884 года Сметана начал заметно впадать в душевную беспомощность. С жуткой наглядностью это состояние демонстрирует его письмо, написанное 19 января 1884 года частью на чешском, частью на немецком языке: «Дорогой друг! Я пишу вам в большой спешке и прошу Вас купить мне 20–30 почтовых марок, красных, с большой пятеркой. Когда я попаду в Прагу, то верну Вам те 30 гульденов, которые задолжал. Я так взбешен, что с удовольствием бы разнес все это из пушек… О Виола! Я посылаю Вам божественные мелодии первого акта, чтобы и Вы смогли насладиться нирваной от этих звуков. Многие считают, что я — ангел». Здесь он вновь упоминает фрагмент оперы «Виола», над которым продолжал работать до февраля 1884 года. Рукопись заканчивается на 365 такте, а на верхнем поле последней страницы рукой Сметаны символически написано «Последний лист». Как это ни странно, в набросках последнего произведения Сметаны не ощущается ни малейших признаков душевного расстройства автора, хотя во время работы над этим произведением он уже находился на грани полного безумия.
Сметана уже давно предчувствовал приближение грядущей беды. Еще в 1879 году, работая над симфоническим циклом «Моя Родина», он написал: «Я испытываю страх перед безумием. У меня так тяжело на душе, что я сижу часами и не могу ни о чем думать, кроме своей беды». И вот, весной 1884 года, безумие наступило и проявилось в явной и открытой форме. Его письма друзьям становились все более бессмысленными, 2 марта, по случаю своего дня рождения, он сам себе послал поздравительную открытку. Он вступил в иррациональную переписку с Моцартом и Бетховеном. Часто он писал бессмысленные наборы слов на клочках бумаги, такие, например, как: «На земле, в лесу, в пруду. Так было хорошо». Что он при этом имел в виду, никто узнать уже не мог. Он стал волочить ноги, а способность к восприятию была уже настолько нарушена, что 2 марта в Праге на посвященной его юбилею премьере «Пражского карнавала», своего последнего завершенного произведения, законченного в сентябре 1883 года, он почти не понимал, что происходит вокруг.
Вскоре он уже перестал узнавать на улице друзей и членов своей семьи. Теперь он лишь что-то невнятно бормотал себе под нос, и из этого лишь изредка удавалось разобрать слова вроде «Вагнер» и «Лист». Порой на него находили припадки возбуждения, когда он бил окна, ломал мебель в своей комнате и даже угрожал домашним револьвером. Теперь он нуждался в круглосуточном надзоре. 22 апреля, после особо тяжелого буйного припадка, семья, скрепя сердце, приняла решение поместить его в пражскую лечебницу для душевнобольных, где он мог получить требуемый уход и находился под постоянным наблюдением. Франтишек Моуха, бывший в то время слугой в доме зятя Сметаны лесничего Шварца, так описал душераздирающую сцену прощания несчастного маэстро с Ябкенице: «Наступил мрачный дождливый день 23 апреля…Перед деревянной лестницей, ведущей в прихожую, стоял готовый экипаж… Когда господин лесничий взял у меня из рук одеяла, чтобы укутать Сметану, в его глазах стояли слезы. Сметана с отсутствующим видом сидел в экипаже… Все плакали».
