Я не знаю, сколько времени мы сидим вот так, обнимаясь, слыша только биение наших успокоенных сердец. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Сладкий аромат ее волос щекочет мне нос, пока мы наблюдаем за танцем снежинок, словно они хотят доказать нам, что не каждая осень – это плохо. Как будто они говорят: «Посмотрите, как я танцую, как прекрасна я на этом пути, который означает изменение мира, создание чего-то великого».
Они падают, чтобы сиять. И, может быть, мы тоже так сможем. Ариа и я.
Может быть.
Когда я открываю глаза, оказывается, что я лежу в своей постели. Не могу вспомнить, как я здесь оказалась. Я переворачиваюсь на спину с закрытыми глазами, вглядываюсь в теплые золотистые точки гирлянд и думаю о вчерашнем дне. О том, как я пришла на вечеринку, чтобы увидеть Пакстона, а вместо него встретила Уайетта. Я жду знакомой боли, которая возникает всякий раз, когда его имя всплывает в моих воспоминаниях, но ее нет. Что-то изменилось. А внутри появилось другое чувство – нарастающая грусть, и вдруг я понимаю, почему.
Камила.
Я вскакиваю с кровати одним рывком, мчусь в ванную, быстро чищу зубы, причесываюсь, одеваюсь, быстро, быстро, быстро. Я поспешно выскакиваю в коридор, вместо того чтобы спуститься по лестнице из ствола дерева, и завязываю волосы в косу по дороге в номер двенадцать. Я стучу костяшками пальцев по шершавому дереву двери, прежде чем измученный голос Камилы зовет меня войти. Я с опаской заглядываю в приоткрытую дверь.
– Привет. Можно войти?
Камила кивает. Она сидит на кровати, скрестив ноги, в руке у нее мобильный телефон, волосы на голове все еще влажные после душа. Когда я сажусь рядом, она начинает нервно крутить их пальцем.
– Уайетт уже со мной поговорил, – говорит она. – Он рассказал, что вчера произошло.
– Как ты себя чувствуешь?
Она пожимает плечами:
– Хорошо. Немного устала, голова болит, но в остальном…
Я рассеянно киваю, глядя на оливково-зеленую большую синицу на обоях с птицами, размышляя о том, с чего лучше начать.
– Послушай, Камила… – я смотрю на нее. – Ты не хочешь кое о чем со мной поговорить?
Ее ноготь царапает страз на корпусе мобильного телефона. Не глядя на меня, она качает головой.
– Тебе семнадцать, – говорю я, мой голос нежный и сочувствующий. – Семнадцать, Камила. Тебе нельзя даже пиво, но ты регулярно пьешь гораздо напитки куда крепче.
Мокрые пряди ее волос оставляют влажную дорожку на тыльной стороне моей руки, когда я глажу ее по плечу.
– Что происходит в твоей хорошенькой головке? Что такого случилось, с чем ты не можешь справиться?
Между нами повисает долгое молчание, во время которого Камила постукивает мобильным телефоном по лодыжке. Наконец она делает глубокий вдох, как будто хочет что-то сказать. Но в последнюю секунду она сглатывает и качает головой.
– Ничего. Я просто пробовала, больше не пила.
– «Пробовала» – это когда мы с остальными пили по два-три пива, Камила. Время от времени выпивали рюмку чего-нибудь покрепче, но на этом останавливались, и на следующий день у каждого было такое похмелье, что его хватало на следующие полгода учебы.
Камила кладет телефон на колени и смотрит на меня:
– Тогда было другое время, Ариа. Остальные в моем потоке пьют каждые выходные. И не только.
– Рада за остальных. Очень круто. А как они будут рады, когда заработают цирроз печени. Не сомневаюсь, что это будет так же круто, как звучит – цирроз печени! Ничего себе, такая экзотика, кто бы такое себе не хотел? Я уж точно, говорю тебе.
Камила оценивает мой сарказм неодобрительным взглядом.
Закатив глаза, я поднимаю руки, но затем снова опускаю их.
– Да ладно, Камила, что ты хочешь, чтобы я сказала? Соврала? Ты загубишь себя, если будешь продолжать в том же духе.
В дверь дважды стучат, затем из коридора доносится мамин голос:
– Уборка номеров!
– Не сейчас, мам!
Проходит несколько секунд, и я буквально вижу, как мама стоит за дверью, гадая, что я делаю тут, в номере Уайетта, хотя его там нет, но, конечно, она не должна этого знать. Наконец она двигается с места, я слышу ее шаги, слышу, как по коридору катится тележка для обслуживания номеров, а затем снова слышу ее голос, но уже в соседнем номере. Когда я перевожу взгляд на Камилу, то вижу, что она уже отвернулась. Наклонив голову, она внимательно изучает красный лак на своих ногтях.
– Вчера было… я не знаю, – робко и тихо говорит она. – Я пила немного. На вечеринке был Пакстон, а, поскольку я хотела с ним поговорить, я выпила пару бутылок пива в лыжном домике после работы, – она пожимает плечами. – Вот и все.
– Пакстон? – недоверчиво повторяю я.
На ее скулах появляется румянец, который разливается по щекам.
Я хмурюсь:
– Между тобой и Пакстоном что-то есть?
– Нет.
– Ты в него влюблена? – так как ответа нет, я добавляю: – Вы общаетесь?
Пятна на ее лице становятся все больше и переходят на шею. Она беспокойно ворочается на матрасе. Вдруг она хватает телефон и вскакивает.
