Лицо Камилы становится пунцовым. На моем лице появляется уверенная ухмылка.
– Ну, давай, скажи еще что-нибудь про мой герпес.
Все смеются, даже Камила, и только Уильям смотрит на свои наручные часы. Он нарочито наклоняет голову то в одну, то в другую сторону – влево, вправо, влево, вправо, а затем говорит:
– Мне пора вас покинуть.
– Как, уже? – мама хмурится. – Я надеялась, что ты посидишь еще.
«Фу, нет, не хочу это слушать, не хочу!»
– Прости, Рут, но так нельзя, – он сурово качает головой, отодвигает стул и встает, задрав подбородок, сцепив руки за спиной, как будто только что получил приказ от своего лейтенанта. – Через семь минут и тридцать пять секунд луна вступит в свою следующую фазу цикла, что сделает меня невыносимым и совершенно и абсолютно утомительным.
Камила кашляет:
– Только тогда?
Он поворачивается к ней. Клюквенный соус капает на его странные эскимосские сапоги высотой до колена, сделанные из разноцветной шерсти.
– Тебе нужно обследоваться, Камила. Что-то мне не нравится твой бронхит. Я приготовлю тебе травяной сбор из мать-и-мачехи.
– Не нужен мне никакой…
– Ой! – он снова смотрит на свои наручные часы и широко открывает глаза. – Шесть минут и четырнадцать секунд. Мне понадобится пять минут и три секунды, чтобы добраться отсюда до дома, так что… Подвинься, Ариа, подвинься, ах, прости.
Кажется, я слепну. Он ударил меня локтем в лицо.
Уайетт смеется.
– Быстрее, Уилл, быстрее, – говорит он. – Видишь, твоя невыносимость уже началась, торопись, торопись!
Уилл на самом деле паникует. Он спотыкается о Херши, толстый кот шипит, мы все смеемся, не в силах сдержаться, от смеха болит живот, и мы хохочем до тех пор, пока он не спешит выйти за дверь.
Мама сидит, смотрит на улицу, на губах у нее мечтательная улыбка, она качает головой:
– Уильям Гиффорд, ты бесподобен.
На ее губах все еще играет улыбка, когда она встает и начинает убирать со стола. Уайетт, Камила и я помогаем ей, а когда она начинает убирать посуду в посудомоечную машину, мы отправляем ее наверх. Несмотря на наш с Камилой разговор, пока мы убираемся, настроение у нас расслабленное, а когда мы заканчиваем, то даже садимся вместе у телевизора в гостиной и смотрим документальный фильм о поведении стада лосей в Аспенском нагорье.
В какой-то момент Камила начинает храпеть. Храп лишь частично заглушается подушкой, на которой она лежит. В этот момент Уайетт смотрит на меня с кривой улыбкой, от которой у меня замирает сердце. Он медленно протягивает руку, кладет ее мне на плечо и притягивает ближе к себе. У меня покалывает в животе. Его губы оказываются совсем близко от моих, и я чувствую нежное прикосновение, когда раздается его грубый голос.
– Итак, Мур, – он поднимает бровь. – Помнится, ты должна мне прогулку.
Моя рука сама собой находит его бедро, и эта близость, это желание вынуждают меня на мгновение закрыть глаза, чтобы собраться с мыслями.
– Какая удача, – шепчу я ему в губы, – что я сдерживаю свои обещания, Лопез.
«Прошу, поцелуй меня. Прошу, поцелуй меня. Прошу, поцелуй меня».
Он меня не целует. Вместо этого он улыбается.
– Да, – улыбка с щербинкой между зубами. Сердце выпрыгивает из груди. – Какая удача.
Впервые с тех пор, как я вернулась в Аспен, я не избегаю улицы, где живет Уайетт. Мне не больно, в груди не жжет, не щемит, пока я выруливаю «Мицубиси» на Баттермилк Маунтинс авеню. С тех пор как мы выехали, Уайетт каждые десять секунд нажимает на кнопку «Дальше» на центральной консоли, чтобы найти хорошую песню по радио. Я уже почти забыла, что он всегда так делает, но вдруг этот жест становится для меня таким знакомым, таким совершенно обычным, что кажется, будто последних двух лет и не было. Он помогает мне не забыть о том, что сделал Пакстон, а это очень впечатляет. Когда я рядом с Уайеттом, я вижу только Уайетта и никого больше. Я ни секунды не думаю о Пакстоне. Но как только я остаюсь наедине с собой, я начинаю злиться. Чертовски злиться. Я хочу позвонить Пакстону и устроить ему разнос, накричать на него и приехать к нему только для того, чтобы накричать на него еще сильнее, еще громче и еще злее.
– Вот хорошая песня, – говорю я, когда начинает играть Quite Miss Home Джеймса Артура. – Оставь ее. Уайетт откинулся на спинку сиденья и усмехается:
– Чуть не забыл, что тебе нравятся меланхоличные песни.
Мне хочется подпевать, но это было бы неудобно, поэтому я просто напеваю мелодию.
Я ее часто слушала в Брауне.
Он протягивает палец и касается миниатюрной кружки, висящей на ленточке на зеркале заднего вида. Ручка зеленая, как и черепаха, нарисованная на ней, которая с мрачным выражением лица держит в руке сердечко, а под ним написано: «Ты – мой любимый идиот».
– Ты ее хранишь.
Мы проезжаем мимо его дома. Внутри меня ничего не клокочет, ничего не протестует. Это просто его дом, такой же, как раньше, с воспоминаниями, такими душевными, такими приятными, что меня наполняет теплое блаженство.
