Он осторожно снимает котелок и ставит его на вязаную крючком подставку. Мы поджариваем хлеб на огне и едим его, макая в рагу и накладывая сверху овощи. Это один из тех простых моментов, когда ничего особенного не происходит, но он оказывает огромное, почти магическое воздействие. Я могла бы сидеть здесь вечно, в этом домике на дереве, не обращая внимания на бурю, на жизнь и все, что ее усложняет. Только мы с Уайеттом и наши сердца, бьющиеся друг для друга.
Вечно. Вне времени.
Моя тарелка уже почти опустела, как вдруг Уайетт показывает куском хлеба на угол рядом с дверью.
– Гляди, – он запихивает в рот последний кусок, встает и возвращается с картонной упаковкой. – Красное вино.
– Какая удача, – говорю я, отодвигая свою тарелку. – Дешевое вино в картонной упаковке.
Уайетт смеется:
– Будешь?
– Конечно.
– Погоди, – он берет с каминной полки две глиняные чашки и протягивает одну мне. – Будем хлебать вино.
– Здорово. Как неандертальцы.
– У тебя и одежда подходящая.
– Знаю. Я чувствую себя по-настоящему красивой.
Он наливает вино в мою глиняную чашку. Я делаю глоток. По языку разливается едкий привкус дешевого вина.
Уайетт делает глоток из чашки и шевелит пальцами ног, выглядывающими из-под широких штанов-йети, перед огнем. Он смотрит на меня. Нежность разглаживает его черты, когда он проводит пальцем по моей правой щеке, по носу и к левой.
– Мне нравится.
У меня покалывает в животе. От его прикосновения я нервничаю. Чтобы было чем заняться, я делаю еще глоток. Я царапаю ногтями затвердевшую глину. Моя чашка почти пуста, а в голове разливается приятная легкость, словно туман.
– Что тебе нравится? – спрашиваю я и снова опускаюсь на ковер.
На его лице появляется улыбка, когда он откладывает в сторону приборы для еды и ложится рядом со мной. Он растягивается на тканом ковре и скрещивает руки за головой. Джемпер плотно облегает его бицепс. Я вижу, как Уайетт делает глубокий вдох, как будто хочет насладиться этим моментом и не дать ему угаснуть, прежде чем он снова открывает глаза и смотрит на меня.
– Как танцуют твои веснушки. Каждый раз, когда огонь отбрасывает конусом свет на твое лицо.
Я смотрю на него, в своем неандертальском одеянии, с неандертальской чашкой, уже пустой, ловя мысли, проносящиеся в моем затуманенном сознании и твердящие мне, что Уайетт – это все, что Уайетт – это весеннее солнце и осенний шепот, теплое покалывания на моей коже, мягкое потрескивание золотисто-коричневых листьев.
– Твоя травма, – шепчу я, одурманенная вином, от которого мои конечности тяжелеют. Я глубоко вздыхаю. – Можно… Можно ее осмотреть?
И вот оно снова здесь. Это странное слово.
М-О-Ж-Н-О?
Уайетт моргает. Такого он не ожидал. Но затем он кивает, выпрямляется и стягивает через голову вязаный джемпер. Волосы на его макушке встают дыбом, но я успеваю уделить этому лишь долю миллисекунды, потому что затем, простите, совсем близко, сантиметрах в двадцати, появляется обнаженный торс, его обнаженный торс. Благодаря португальским корням кожа у него смуглая, но сейчас свет пламени окрашивает ее в золотистые тона. И, боже, что это за мускулы! Уайетт, конечно, всегда был хорошо сложен – в этом вся особенность хоккеистов: они широкие, сильные, сексуальные и жесткие, жесткие во многих отношениях, но раньше он не был таким тренированным, таким рельефным. С таким торсом даже ужасные штаны-йети смотрятся как дорогая дизайнерская вещь.
Уайетт осознает, как он на меня влияет. Его глаза вспыхивают. На его лице появляется довольная улыбка.
– Гляжу, тебе нравится то, что перед тобой.
Тихо прочистив горло, я игнорирую слова и указываю на его левую руку:
– Там, да?
Всего один вопрос, один жест – и самоуверенная ухмылка Уайетта сменяется озабоченным выражением лица. Он осторожно кивает.
– Не волнуйся, – шепчу я, осторожно кладя руку ему на плечо и начиная прощупывать большим пальцем поврежденные группы мышц. – Я буду очень осторожна.
На шее Уайетта выступают бисеринки пота. Я провожу большим пальцем по мышце леватора до лопатки, и когда Уайетт резко вдыхает и начинает задыхаться, я сразу понимаю, что в этом месте находится средоточие всего зла. Я поглаживаю мышцы медленными движениями, снова и снова проходя по триггерным точкам, которые хорошо заметны. С каждой минутой Вайетт дышит все тяжелее.
– Ты – первая, – говорит он, когда я поднимаюсь от его лопаток к более чувствительным мышцам шеи. Я разминаю его голову, прикладывая кончики пальцев к вискам и наклоняя ее в сторону. Внешним краем ладони я поглаживаю Sternocleidomastoideus – грудино-ключично-сосцевидную мышцу – и соседние лестничные связки.
– Первая?
– У кого получается прикоснуться ко мне в том месте.
Я задерживаю дыхание, понимая, что это значит.
– Терапевты не смогли тебе помочь?
Он качает головой:
– Поэтому я начал лечить себя сам.
– И поэтому ты не можешь играть.
Уайетт кивает. Я говорю ему наклонить голову вперед и начинаю с сильным нажимом поглаживать мышцы на задней поверхности шеи вдоль позвоночника.
– Я могу тебе помочь. Если хочешь. Во время учебы у меня было много практических семинаров и экзаменов.
