Игра начинается, и быстро становится ясно, что «Огайо» сегодня не собирается играть по правилам. Соперники агрессивны, они даже не пытаются замаскировать удары клюшкой под случайность. Центральный нападающий несколько раз замахивается на меня, и мне удается увернуться только потому, что я очень быстрый и очень ловкий, но Кейден получает такой сильный удар, что его уводят со льда, чтобы врач команды мог его осмотреть. Незадолго до конца первого периода счет становится 1:1, и то благодаря тому, что мне удалось освободить ворота для Пакстона благодаря грязной игре. Меня отправляют на две минуты в штрафной бокс, а в перерыве тренер Джефферсон читает мне импульсивную лекцию о том, что я должен оставаться на льду, чего бы это ни стоило.
Только в последнем периоде соперники становятся не так агрессивны – либо потому, что тренер сбавил обороты, либо потому, что они устали, не знаю, но на словах они становятся жестче. Когда Сэмюэл блокирует, казалось бы, идеальный бросок, Ксандер отдает пас Оуэну, которому удается увернуться от удара нападающего соперника, и он проносится по льду с рыком:
– Эй, ублюдок, сейчас получишь клюшкой по яйцам!
Оуэна подобным не остановить. Это хоккей.
Так это и работает. Не обращаешь внимания и двигаешься дальше. Важны только ворота.
Защитник соперника вырастает перед ним и преграждает ему путь к воротам. Оуэн делает вид, что собирается вырваться вправо, а вместо этого передает шайбу влево – в мою сторону. Мы с центрфорвардом «Огайо» одновременно бросаемся вперед, а он дергает меня за руку, травмированную руку, потому что хочет сыграть грязно, потому что думает, что сможет выбить меня из колеи, эдакий ублюдок. Руку все еще немножко тянет, я это ощущаю каждый раз, но Ариа помогла мне восстановиться. По крайней мере, настолько, чтобы я мог играть. Я вырываюсь из его хватки, переношу вес вперед и ускоряюсь. Болельщики дружно затаивают дыхание, когда я в последнюю секунду вытягиваю клюшку и касаюсь шайбы. Но она отскакивает и скользит дальше. Все охают – какое напряжение, какой момент! Я не сдаюсь и снова бросаюсь вперед, проверяю левого защитника соперника, который хотел встать у меня на пути, и перехватываю шайбу. Фанаты выдыхают. Позади меня ребята бьются с «Огайо», я слышу оскорбления, а затем – как кто-то едет по льду вслед за мной, когда я вхожу в зону атаки, делаю рывок, бью по воротам и…
Гол.
Мой первый гол в НХЛ. В одиночку. Когда часы на стадионе объявляют об окончании третьего периода, я чувствую, как на меня набрасывается огромная масса тренированных мужских тел. Они давят меня, кричат мне в ухо, бьют по шлему. На трибунах стоят люди в зеленых майках болельщиков, которые окончательно сошли с ума от радости, репортеры направляют на нас свои камеры со вспышками. Но у меня в голове лишь одна мысль.
Я освобождаюсь от ребят и бегу через лед к VIP-местам прямо за бортами.
И тут я вижу ее. Рядом с мамой, Уильямом и Камилой, в моей фанатской майке и с номером двенадцать на щеках, за плексигласом стоит Ариа.
Она смеется.
Я смеюсь.
И все как прежде, только чуточку сильнее.
– Ты должна мне помочь!
Харпер вздрагивает, когда я опускаюсь на красное сиденье рядом с ней.
– Господи, Ариа! – она распускает шнурки на носке одного конька, а затем переключает внимание на другой. – Что ты тут делаешь?
– Я ведь уже сказала, – нахмурившись, я вытаскиваю пушинку из ее туго стянутых волос. – Мне нужна твоя помощь.
– И ради этого ты пришла в «АйСкейт»? Это не могло подождать?
– Нет. Это фактически чрезвычайная ситуация.
Харпер вздыхает. Она смотрит на цифровые часы на другой стороне катка:
– У меня есть еще десять минут перерыва.
– Супер, – я рассеянно зачесываю свои длинные волосы за уши, пока Харпер снимает с ног коньки. – Это касается Уайетта.
– Кто бы мог подумать?
Я пропускаю этот комментарий мимо ушей.
– Сегодня у него день рождения, но он вернется в гостиницу поздно, потому что у него тренировка. Поэтому я подумала…
– О, привет, Ариа.
Я оборачиваюсь. В коридоре, рядом с трибунами, стоит Пейсли, а рядом с ней, в голубом тренировочном платье и с двумя французскими косичками, – Гвендолин. Внезапно во рту у меня становится так сухо, что я не могу вымолвить ни слова.
Пейсли прослеживает мой взгляд. Она смотрит сначала на меня, потом на Гвендолин и обратно, а затем ее глаза округляются – вероятно, потому что она только сейчас вспоминает, что мы с Гвендолин не разговариваем. Она неуверенно перекладывает вес с одной ноги на другую, балансируя на внешних краях лезвий и царапая большой палец указательным.
– Я так рада тебя видеть, – ее голос теперь звучит не так спокойно, как раньше. Он стал веселым, но в нем слышится дрожь. Она пытается скрыть, что ей неловко. – Как дела?
– Хорошо, спасибо, – приходится приложить немало усилий, чтобы выбросить из головы Гвендолин и сосредоточиться на Пейсли. Это не совсем удается, потому что боковое зрение не настолько размыто, как хотелось бы. – А у тебя?
– У меня тоже.
