Что случилось между ними на Сильвер-Лейк? Почему они встретились там посреди ночи? Черт, я схожу с ума. Дрожащим пальцем я прокручиваю чат. Она часто писала. Все время. Каждый день. Боже мой. Я пропускаю большую часть, потому что просто хочу знать, что произошло в тот чертов день в Сильвер-Лейк, пока вдруг не натыкаюсь на фотографию, которую ей прислал Уайетт.
На ней Гвендолин. Она делает пируэт на льду, за ее спиной гора Баттермилк, а над ней – звезды. Подпись на фотографии: «Великолепно, Пирс!!! Верь в себя».
Мне холодно. Хочется плакать, но слезы не идут. Просто не идут. Телефон выскальзывает из рук. Перед глазами все расплывается, а внутри меня что-то шевелится, что-то слишком уродливое, слишком темное, чтобы я могла это принять. Оно шепчет мне слова, которые я все это время знала: «Я не могу доверять Уайетту, когда речь идет о Гвендолин».
Дверь открывается. Я вздрагиваю, холодея от ужаса.
Но это всего лишь Камила. Она заходит в комнату. Увидев меня, она улыбается:
– Привет, Ариа. Уайетта ждешь?
Когда я ничего не отвечаю, а просто смотрю на нее с открытым ртом, она хмурится.
– Все нормально? – она переводит взгляд с меня на телефон Уайетта, лежащий на полу. – Что-нибудь случилось?
Только сейчас я начинаю соображать. По крайней мере, настолько, чтобы избежать этой ситуации.
– Нет. Все нормально. Просто… ничего. До скорого, Камила.
Борозды на ее лбу становятся еще глубже. У Камилы такой вид, будто она хочет меня остановить, но я мчусь мимо нее слишком быстро, чтобы она успела что-то сказать.
Я буквально выбегаю из гостиницы, пересекаю улицу, прохожу мимо прохожих, которые удивленно смотрят мне вслед, мимо Уильяма верхом на Салли, который зажигает газовый фонарь, и замираю перед витриной закусочной Кейт. Я потрясенно заглядываю внутрь, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот. Любой, кто увидит меня сейчас, наверняка решит, что я сошла с ума, но я ничего не могу с собой поделать. Уайетт сидит в алькове «Закусочной Кейт». Напротив него сидит Гвендолин. Она что-то говорит, он смеется, немного застенчиво, несколько сдержанно, затем она берет его руку и сжимает ее, наклоняет голову, снова что-то говорит, с улыбкой, словно он самый прекрасный мужчина в мире и принадлежит только ей.
Позади меня сигналит машина. Уайетт и Гвендолин одновременно поворачивают головы, чтобы выглянуть на улицу. Они видят, что я смотрю на них, и Гвендолин отшатывается, отпуская Уайетта, словно обжегшись. На его лице отражается ужас.
И меня охватывает оцепенение. Ноги обмякли, может, от ходьбы, а может, и нет. Я совершенно спокойна, и меня это пугает. Как говорится, затишье перед бурей.
Уайетт распахивает дверь закусочной прежде, чем я успеваю войти. Он быстрыми шагами направляется ко мне.
– Ариа, – говорит он, берет меня за руки. Я забираю их у него и отшатываюсь. Его лицо заливает боль, – Ариа, дай мне все объяснить.
Я медленно опускаю руку в карман куртки и достаю флешку. Я вжимаю ее в его руку. Уайетт хмурится и переводит взгляд с флешки на меня.
– Ариа, что…
– С днем рождения, Уайетт.
Ни слезинки. Ни дрожи в голосе. Все очень твердо, уверенно и слишком спокойно, чтобы это могла быть я. Я оставила ему сообщение. Он знал, что я жду его на холоде. А он, несмотря на это, спокойно отправляется на ужин с Гвен. И проводит с ней ночь на Сильвер-Лейк. Фотографирует ее. И снова отдает предпочтение ей, а не мне. И я понимаю, что не могу этого вынести. Что одна эта ситуация уже настолько выбивает меня из колеи, что наши отношения уже никогда не смогут быть такими же, как прежде. Мы больше не Уайетт и Ариа, как раньше. Мы – Уайетт, Ариа и Гвен.
– Я видела фотографию, – говорю я совершенно спокойным голосом. – С Гвендолин на Сильвер-Лейк. Ты был там с ней. И ты с ней здесь, хотя тебя ждала я, с дурацким пикником и дурацким шампанским. Ты заходил в свой номер. Ты видел записку. Ты знал, что я жду тебя, но Гвендолин была важнее. Гвендолин понадобилось твое доверие, и, естественно, раз оно нужно Гвендолин, то, конечно, надо пойти. Несмотря на то, что я ждала тебя на гребаном холоде на гребаной горе. С меня хватит.
Я разворачиваюсь. Он идет за мной. Он хватает меня за руку, но я продолжаю идти. Он зовет меня по имени, но я не оборачиваюсь. И не слушаю. Я ничего не делаю, совсем ничего, только думаю о том, как иронично все это, как иронична жизнь, эта боль – она стихает только затем, чтобы снова усилиться, а ты все равно надеешься, собираешь осколки, режешь себя, продолжаешь, как ни в чем не бывало, лишь ради того, чтобы увидеть, как падает очередной бокал, и еще один, и еще, и вот уже повсюду осколки, ты хочешь их собрать, но знаешь, что не можешь, просто не можешь, все пропало.
