Она поднимает подбородок:
– Ты же знаешь, что я делаю, Уайетт.
– Стриптиз.
– Танцы.
– Ты танцуешь полуголой на вечеринках, а это стриптиз.
– Нет, это танцы! Я ни перед кем не раздеваюсь!
– Я знаю, что раздеваешься, Мила. Раз раньше раздевалась, то…
– «Раньше» не значит сегодня! – она скрещивает руки. Взгляд у нее стальной. – Если я раньше делала то, чем не гордилась, это не значит, что так будет всегда. Люди меняются, Уайетт. И мне это нравится, ясно? Танцы – моя страсть. Танцы – это… Но с тех пор, как мама и папа…
Она отчаянно вскидывает руки. Глаза блестят. Как бы я ни был зол, выражение ее лица заставляет весь гнев исчезнуть. Она так и стоит, с размазанной тушью, блеклой помадой, со слезами на глазах… Черт, я так и вижу под всей этой косметикой свою маленькую обиженную сестренку.
Я хочу ее обнять, но она отталкивает меня.
– Нет, оставь меня в покое, Уайетт. Просто не трогай меня.
– Мила, пожалуйста. Прости меня. Я все исправлю и буду пытаться найти какую-нибудь офисную работу, которой смогу заниматься, или…
– Ты уже несколько месяцев пытаешься, Уайетт, и все без толку!
На сердце становится тяжело.
– Я все равно найду, как заработать. Сейчас я пойду в тренировочный центр, а в выходные буду играть, как бы тяжело мне ни было, а потом получу свои деньги, и ты наконец перестанешь этим заниматься, обещаю.
На мгновение лучик надежды озаряет ее лицо, но длится это недолго, и он снова исчезает.
– Перестань постоянно обещать то, что ты все равно не можешь выполнить.
С этими словами она поворачивается и поднимается по лестнице.
Проходит несколько минут, на протяжении которых я не могу пошевелиться. Я просто стою в дверях и чувствую себя ужасно несчастным. Только когда Камила спускается со своим школьным рюкзаком и без косметики на лице, мои мышцы вспоминают, что они работают. Я иду по коридору вслед за ней.
– Прости меня, Мила. Правда. Возьми хотя бы кофе, который я тебе приготовил, и…
– Отстань!
Она кладет руку на ручку двери и выходит. Затем замирает, и мне кажется, что она приходит в себя и хочет помириться, потому что расставаться в ссоре – это просто ужасно. Или хотя бы возьмет кофе.
Но она просто поворачивается и бросает свой кошелек к моим ногам.
– Он мне больше не нужен, – говорит она. – Куплю себе новый.
Сестра точно знает, как сделать мне больно, и с каждым разом делает это сильнее. Я закрываю глаза, вытираю лицо и наслаждаюсь ветерком, который врывается в открытую дверь и на мгновение охлаждает мою кожу. Листья шуршат по асфальту, и мир кажется спокойным. Но когда я снова открываю глаза и смотрю вслед сестре, которая садится в машину и уезжает с заплаканными глазами, я не чувствую в себе ни капли покоя.
Я отец, хотя у меня нет дочери. У меня есть дочь, хоть я и не отец. И я не знаю, что сделать, чтобы все исправить. Все во мне хочет быть рядом с Камилой, хочет, чтобы она была в безопасности, хочет избавить ее от всего, что ее тяготит. Но все, что я делаю, похоже, никак не помогает. Я понимаю, что все это время был занят собой, своими собственными погаными чувствами, не замечая чувств сестренки. Интересно, могу ли я опуститься еще ниже? Могу ли я чувствовать себя еще гаже? Неудивительно, что Камила чувствует себя дерьмово без моей поддержки. Она же подросток без родителей, черт возьми. Я должен начать заботиться о ней. Начать отодвигать свои проблемы на второй план и ставить ее на первое место.
Джослин на другой стороне дороги подметает листья в своем палисаднике. Она всегда была старой. Мое первое воспоминание о соседке – как она принесла нам с Камилой по шарику клубничного мороженого из фургончика. Мне тогда было семь, а она выглядела в точности так же, как и сейчас.
Джослин машет рукой и одаривает меня морщинистой улыбкой. Она всегда говорит, что я сильный и что она восхищается мной. «Ты хороший мальчик, Уайетт. Ты все делаешь правильно. Родители бы тобой гордились».
Нет, Джослин. Нет, они бы мной не гордились. Они бы возненавидели меня за все, что я сделал. За то, что я бросил их девочку на произвол судьбы.
Тем не менее я легонько ей улыбаюсь. Она довольно отворачивается. Холодный ветер режет мне лицо и разъедает сухую кожу. Я достаю из кармана мобильный телефон и смотрю на часы. Уже почти половина второго. Я вызываю такси, сажусь в машину и называю адрес тренировочного центра. Водянистые глаза водителя то и дело поглядывают в зеркало заднего вида, и каждый раз, когда я замечаю это, он быстро возвращает взгляд на дорогу.
Когда мы останавливаемся перед зданием, он прочищает горло и говорит:
– С вас семнадцать долларов. И удачи вам в эти выходные, мистер Лопез.
– Спасибо.
Она мне понадобится. Я протягиваю ему двадцатидолларовую купюру и открываю дверь.
– Держите. Тут как раз.
Остальные три доллара мне вообще-то нужны на стиральный порошок, хлеб или шампунь, но как это будет выглядеть, если Уайетт Лопез, центральный нападающий команды «Аспен Сноудогс», даже не даст таксисту на чай?
