– Расслабься, – говорит Харп, направляя машину на стоянку и осматривая скопление автомобилей в поисках свободного места. – Боже, я и забыла, сколько людей смотрит хоккей. О, здесь есть свободное место! Нет, все-таки нет. Зашибись.
– Вон там.
Харпер паркуется задним ходом. Когда я выхожу, ноги у меня пудовые, а живот – как улей. Мы опоздали, но нам везет: у шлагбаума почти никого нет. Администратор продает нам два билета и бросает на меня сочувственный взгляд – подозреваю, что цвет лица у меня не совсем здоровый.
– Харпер, – шиплю я, спеша за ней по коридору. – Я что, зеленая?
Она поворачивает голову в мою сторону:
– Немного. Когда будешь разговаривать с Пакстоном, убедись, что не стоишь под ярким неоновым светом. Тогда будет почти незаметно.
– Прекрасно. На следующий Хэллоуин придем с ним в костюмах лобстера и Халка.
– Думаю, нам сюда.
Коридор приводит нас в огромный холл со стойками с напитками, где готовятся к ажиотажу во время перерыва. Опорные балки поднимаются на несколько метров к потолку – цифровые рекламные столбы, на каждом из которых изображено лицо из команды. Уайетт сияет рядом со стойкой с напитками и надписями «Бад Лайт». Он ухмыляется, ямочка слева, ямочка справа, шлем под мышкой, плечи надуты толстой подкладкой под фуфайку. Его номер вышит белой ниткой и выделяется на фоне зеленой ткани.
Эхо моих шагов затихает, поскольку я останавливаюсь. Харпер уже в двух метрах от меня, прежде чем замечает это и поворачивается ко мне. Проследив за моим взглядом, она вздыхает и возвращается за мной. Она кладет руку на мое плечо.
– Ариа.
Голос у нее тихий. Понимающий. Сочувствующий.
– Его номер, – мне приходится прочистить горло, чтобы избавиться от комка. Это не приносит особой пользы. – Он выбрал номер двенадцать.
Моргнув, Харпер переводит взгляд с меня на фотографию и обратно:
– Не понимаю. Он что-то значит?
«Он значит, что это все, что мне осталось».
– Мы начали встречаться в декабре. Двенадцатого декабря две тысячи двенадцатого года, после чего он сменил номер с седьмого на двенадцатый и сказал… Он сказал…
Харпер сжимает мою руку:
– Что сказал?
Я делаю глубокий вдох. Больно думать об этом, но еще хуже говорить.
– «Теперь он со мною навсегда, Ариа. Как и ты».
Тишина, нарушаемая только нашим дыханием: моим – прерывистым, ее – медленным.
– Жаль это говорить, – отвечает она наконец, убирает локон волос мне за ухо и вздыхает, – но он единственный не хотел этого «навсегда», Ариа. Не забывай об этом.
«Этого я никогда не забуду, Харп. Никогда».
– Да. Но… Он мог его сменить. В смысле, номер. После того, как мы расстались.
Она пожимает плечами:
– Может, привык?
– Может быть.
Мои глаза впиваются в лицо бывшего на экране. Мне так больно, я хочу кричать, плакать и кричать, почему он так поступил, почему того, что мы имели, ему было недостаточно, почему он забрал мое сердце и причинил ему боль, и не просто боль, он разрубил его на части, выбросил и оставил пустым. Шесть лет, просто так, за одну ночь, за одну единственную ночь пустил все на ветер.
Я делаю глубокий вдох, затем отворачиваюсь от экрана, поднимаю взгляд и направляюсь к большим двустворчатым дверям слева от нас.
– Пошли, поищем нам места.
Харпер идет за мной. Ледяной холод режет лицо, когда я открываю дверь и выхожу в коридор. Здесь оглушительно громко. Фанаты кричат на трибунах, красные откидные сиденья переполнены. Игроки в зеленых фуфайках скользят по льду с клюшками и передают друг другу шайбу так быстро, что я едва успеваю за ними следить.
– Без шансов, – кричит Харпер. – Думаю, придется стоять!
– Я не хочу стоять, – кричу я ей в ответ. – Тут же холодно!
– Когда сидишь, тоже холодно, голова ты садовая. Пошли туда, там еще есть места. У входа для игроков, за штрафным боксом.
– Ладно.
Честно говоря, вряд ли нам разрешат там сесть, но, по крайней мере, у нас будет очень хороший вид. Мы стоим прямо за плексигласом и рядом с коридором, который ведет в раздевалки игроков.
– Итак, – Харпер потирает руки и дует на ладони. – Игроки приходят сюда во время перерыва. В основном, чтобы поболтать с фанатами. После этого ты хватаешь Пакстона, поняла?
Девушка рядом с нами бросает на Харпер пренебрежительный взгляд, который говорит: «Руки прочь от Пакстона, сучка!»
– Попытаюсь.
Харпер, похоже, довольна.
– А теперь давай посмотрим игру. Последний раз я ходила в зал пару лет назад. Даже не помню, что как называется.
– Не стану я ничего кричать, – настаиваю я, когда мимо нас проносится игрок и ловко обходит защитника. Он привлекает мое внимание, потому что я узнаю, как быстро он меняет направление. Это виляние на льду. Эта уверенность в своих движениях. Как будто он точно знает, что может сделать, как сыграть шайбой, как запутать соперников, как лишить их выдержки. Как будто знает, что он лучший. Что-то будоражит мои воспоминания, пробуждает то, что я давно в себе похоронила и не хотела вспоминать.
Но мой разум управляется дистанционно, вынуждая мои глаза фокусироваться на номере игрока и осознавать его. Тем не менее информация доходит до моего мозга фрагментами.
Двенадцать.
Уайетт.
