У Уайетта номер двенадцать. Это он. Он тут.
О. Боже. Мой.
Я закрываю рот рукой и, шатаясь, отступаю на несколько шагов назад, но натыкаюсь на хмурую девушку и остаюсь на месте.
Не то чтобы я не видела Уайетта с тех пор, как вернулась в Аспен, но это… Это меня убивает. Как если бы кто-то взял дрель и воткнул ее мне прямо в грудь, отбивая каждое воспоминание, каждую эмоцию. Каждый удар вызывает такую острую боль, что мне становится плохо, перед глазами пляшут черные точки, а крики в зале перерастают в единый рев.
Уайетт на льду символизирует все, чем мы были, потому что именно так все у нас и началось. В средней школе.
– Привет, Мур, – сказал как-то он, стоя у моего шкафчика с бейсболкой, надетой задом наперед, козырьком назад, хотя бейсболки в школе были запрещены. Но ему было все равно. Уайетт всегда их носил. Когда директор Джонсон снимал ее с него, на следующий день он приходил в новой. Он мне улыбался, перекинув лямку рюкзака через одно плечо, а другим прислонившись к шкафчикам. На нем была хоккейная куртка школы Аспен.
– Придешь в выходные на мою игру?
– С чего бы? – спросила я, потому что хотела выглядеть круто, но внутри я была совершенно уничтожена, в голове постоянно крутилось только: «Лопез, Лопез, Лопез, о Боже, Лопез, Лопез, Лопез».
– Потому что я хочу поспорить с тобой. Я знаю, что ты любишь делать ставки.
– Что за чушь.
Я закрыла дверцу шкафчика, держа в руках учебники по истории США, и уставилась на него, потому что именно это я и хотела делать – смотреть на него, не отрываясь, часами, а может, и вечно, если бы мне позволили.
Он рассмеялся:
– Вот уж нет. На последней лотерее у Уилла ты почти весь день скупала лотерейные билеты, в которых единственным призом были расписные камни.
– Неправда.
– Правда, – сказал он. – Я за тобой наблюдал.
– Все время?
Он даже не замешкался:
– Все время.
Я спросила: «Что за пари?», и он ответил, очень непринужденно, очень уверенно, как будто знал, о чем я думаю, как будто знал, что я ночь за ночью лежала в постели, смотрела в потолок и шептала: «Лопез, Лопез, Лопез», пока не засыпала, и он не приходил ко мне во сне: «Если я забью гол, то спрошу на глазах у всех, посреди льда, пойдешь ли ты со мной на свидание. Если нет, я оставлю тебя в покое».
В ту же секунду мое сердце решило уйти в пятки. Я точно помню, как у меня перехватило дыхание, хотя я просто стояла и держала в руках учебники.
– Можешь сделать это прямо сейчас, – сказала я, потому что на самом деле до смерти боялась, что он не забьет гол и в самом деле оставит меня в покое. Для меня было бы катастрофой не найти в шкафчике записку, в которой он писал, что ему нравится, как блестят мои волосы, что у меня самые красивые веснушки в мире или что у него кружится голова, когда он смотрит на мои ноги, потому что они такие длинные, до самого неба, а он боится высоты.
Он наклонил голову и ухмыльнулся, как умеет только он, с ямочкой на щеке и лицом, от которого девчонки рыдали в школьном туалете.
– Но, если бы мы поспорили, ты бы не смогла мне отказать.
– Я могу отказать и на льду.
От этих слов он рассмеялся. Его раскатистый смех навсегда поселился в моем сердце.
– Мы оба знаем, что ты никогда бы не сделала этого на глазах у людей, в центре внимания.
Он был прав.
– Такой у тебя план?
– Да, такой.
Настала моя очередь усмехаться:
– Просто забей гол, Уайетт Лопез.
Мне было приятно произносить его имя после того, как оно столько месяцев не сходило с моих губ.
Он забил гол. Он попросил меня пойти на свидание перед всеми – посреди льда. Не просто попросил – крикнул. С тех пор мы ходили с ним парой каждый день.
Мы были Уайеттом и Арией. А теперь мы никто.
Он мчится мимо меня, полный уверенности в себе, полный энергии, не сомневаясь, что забьет, как и тогда, раньше. Но тут он видит меня и втыкает коньки в лед. Он останавливается. Просто так. У него отбирают шайбу. Просто так. Он смотрит на меня так же, как и прежде, только теперь потрясенно, как будто нам снова по четырнадцать лет. Но как будто на этот раз я сказала «нет».
Я гляжу на него в ответ. Просто так.
У Арии светло-зеленые глаза. Их невозможно не заметить. Неважно, с какой скоростью я проезжаю мимо нее, неважно, сколько людей стоит вокруг нее. Ее глаза прочно засели в моей памяти много лет назад, и когда я вижу их сейчас, даже просто намек на их зеленый цвет, они притягивают мой взгляд, как два магнита.
Я впечатываю лезвия коньков в лед и торможу. Плечо отзывается резкой, тянущей болью. На мгновение перед глазами темнеет, все расплывается. Я морщусь и задыхаюсь. Проходит несколько секунд, прежде чем зрение снова проясняется. Оуэн отбирает у меня шайбу, но мне плевать. Она стоит там, в джинсах и клетчатой рубашке, которая когда-то была моей, с небрежным пучком и выбившимися прядками, которые падают ей на лицо и щекочут темные веснушки, и я думаю: вот так у нас все и начиналось, Ариа, помнишь?
