Я киваю. Ситуация странная. История с Уайеттом не должна была изменить наши с его сестрой отношения, ведь она не виновата в его поведении, и все же… При виде нее у меня щемит сердце. Она так похожа на своего брата, что мне становится больно.
– Э-э… – я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. – Ты была на моей вечеринке.
Камила кивает:
– Недолго.
– Здорово.
– Да.
Я понимаю, что этот разговор – чистый поток слов. Мы не можем его остановить.
Я размышляю, что бы еще сказать, когда сзади кто-то подталкивает меня в ребра. Я оборачиваюсь и смотрю в водянистые серые глаза Патриции. Кожа над ее тонкими губами морщится, и с каждым годом все больше. Сегодня она заколола свои седые локоны в два симпатичных маленьких пучка.
– Ариа, милая, если ты не пройдешь дальше, я поддам сзади.
Я усмехаюсь:
– Лучше не стоит, Патриция. Ты мне еще прошлой зимой рассказывала, как дорого стоит твое искусственное бедро.
– Мое искусственное бедро может идти куда подальше, – говорит она. – Я хочу суп!
– Такое милое лицо, но выражения… – вздохнув, я качаю головой. – Так вульгарно, Патриция. Так вульгарно.
– Я тебе сейчас покажу, что такое вульгарно, если ты наконец не пропустишь меня к тыквенному супу!
Рядом со мной Камила поджимает губы, чтобы не рассмеяться. Я поднимаю руки, чтобы успокоить Патрицию, и освобождаю ей место, куда она стремительно прорывается мимо меня. Мой взгляд снова останавливается на тарелке с супом Камилы, и я со вздохом поворачиваюсь к кастрюле с банановым пудингом:
– Ладно, поэкспериментирую сегодня. Но если ты меня отравишь, то оплачивать счет из больницы будешь ты.
Камила хмыкает:
– Для этого сначала Уайетту придется вернуться на лед.
Я вздрагиваю от звука его имени из ее уст. Она замечает это и сочувственно на меня смотрит.
– Прости. Все-таки это так странно, в смысле, не упоминать его при тебе, потому что вы так долго были… ну, сама знаешь…
– Все хорошо.
Я заставляю себя улыбнуться, накладываю в тарелку банановый пудинг и стараюсь держать осанку как можно прямее.
– Это не твоя вина. И…
Я прикусываю нижнюю губу, когда мы отворачиваемся от супов и идем по траве между жаровнями.
– Я все равно давно хочу тебе сказать: приходи, когда захочешь, хорошо? Если у тебя проблемы, если просто хочешь поговорить, если скучаешь по родителям или тебе нужна подруга – я всегда тебе рада, Мила.
Она царапает ногтем полоску сцепленных картонных тарелок в руках. Я замечаю, как она сглатывает, и ее ноздри подрагивают, прежде чем она поднимает глаза.
– Спасибо.
Я киваю. Улыбаясь, я смотрю ей вслед, пока она отворачивается и идет через площадь к друзьям. Улыбка не сходит с моих губ, пока я поворачиваюсь и иду к Харпер.
– Ариа.
Я застываю в таком положении на две секунды, просто стою на месте, с тарелкой в руках, вокруг меня Аспен, все пышет жизнью. В голове туман. Можно уйти. Просто не обращать на него внимания. Я думаю: почему я вообще должна с ним разговаривать, почему? Потому что мы поцеловались? Потому что одно прикосновение разрушило всю защиту, которую мне пришлось кропотливо выстраивать на протяжении последних нескольких лет?
Может быть. Но еще и потому, что я не могу ничего с этим поделать. Потому что этого хочет сердце. Потому что я хочу его видеть, должна его увидеть: эти тонкие черты лица, золотисто-карие глаза, похожие на карамельный сахар, полные губы, которые он еще вчера прижимал к моим, вызвав во мне взрыв.
Я медленно поворачиваюсь. Так медленно, что за это время проходит сотня лет. Не меньше. И вот он стоит прямо передо мной, а лицо у него такое мягкое и безмятежное, как будто он только что обрел семью, которая пропала много лет назад. На нем темно-синий пуховик от «Томми Хилфигер», под которым его грудь быстро поднимается и опускается.
– Спасибо, – говорит он, совершенно бездыханный, совершенно потерянный, просто стоя здесь, передо мной. – За то, что ты сейчас сделала.
Я не сразу понимаю, что он имеет в виду Камилу, потому что смотрю на него и не могу думать ни о чем другом, кроме как о нашем вчерашнем поцелуе, о его грубых руках, сжимающих мое лицо.
В эти секунды, когда я смотрю на него, я думаю о многом. Я думаю: «Как ты смеешь обращаться ко мне, здесь, перед всеми, перед нашей семьей, ведь здесь же весь город, весь Аспен! Мы все семья, так или иначе».
Я думаю: «Какой же ты красивый. Какой красивый».
Я думаю: «УАЙЕТТ ЛОПЕЗ, ГРЕБАНЫЙ ТЫ МУДАК. Ты не просто разбил мне сердце, нет, ты по-настоящему взял и вырвал все, что от него осталось, сильно, хладнокровно, потому что разбить тебе было недостаточно. Ты просто смирился с тем, что я истекаю кровью, что я замерзаю без тебя, без твоей любви, без того, что у нас было. И все внутри меня стало серым, эмоции потускнели, а их слои превратились в руины, ты их разбомбил, на некоторые из них уже никогда не попасть. Потому что кто знает, сколько мин ты туда заложил, кто знает, как далеко можно туда зайти, пока во мне не произойдет очередной взрыв, причиной которого станешь ты?»
